— Нет, — ответил Савелий, хоть и захмелевший, но бодрый. — Побреду я к своей старухе. Она у меня болезная, сердцем мается. Вдруг что-нибудь, не приведи Бог…
— Ну, как знаешь, — посмеялся пригласивший мужик. — Мое дело предложить, твое дело отказаться. Давай, будь здоров.
И пошел Савелий, хромая, вдоль озерного берега к себе на мысок, на выселки. Идет, бормочет, руками размахивает, сам себе фигу кажет, хихикает. В общем, если с ним такое бывало и на людях, то наедине с собой — чего стесняться. Однако слышит спустя полчаса, вроде бы мотор заурчал. «Никак черт кого-то на машине по ночам катает», — подумал старик, оглянулся и видит: остановился поодаль грузовик. И слезли из кузова трое, издали похоже — молодые парни. Смеются, балуются как бы от озорства. Помахали водителю и пошли по дороге в сторону Савелия. Грузовик тем временем развернулся да исчез в лесу. «Вот тебе раз, — удивился про себя старик. — Куда это их несет? В этом месте дорога, сколь не иди, только к моей избе и прибудет. Может, спутались?» Решил Савелий подождать парней, сказать им, что не туда повернули. К Антипову, мол, надо в противоположную сторону. И почувствовал неожиданно старик знобкий страх и непонятное волнение, связанное, как ни странно, с беспричинной радостью. И чем ближе подходили те трое, тем страшнее и одновременно радостнее становилось Савелию. И еще казалось ему — невиданно ярко, сильно и как-то уж совсем близко светила огромная луна. А когда трое приблизились, узнал старик своих убитых детей. Старший, Николай, в чистой рубашке, в хорошем городском пиджаке, в галифе офицерских и хромовых сапогах. «А, ну понятно… — припомнил Савелий. — Письмо от него было, что дали ему звание старшего лейтенанта. Незадолго до того, как его уб… Да вот же он! Жив, здоров, только через весь лоб шрам полосой… Видать, осколочное ранение…»
— Здравствуй, батя, — сказал Николай, улыбаясь. — Неужто не признал нас?
— А почему написали из твоей части, что ты геройски погиб при взятии города Кенигсберга? — робко спросил Савелий, невольно попятившись.
— Да это ошибка, батя. Ты не представляешь, какие ошибки бывают с «похоронками». Война-то мировая, миллионы людей воевали. Как тут полковым писарям не ошибиться… А я жив остался, только ранило серьезно, в госпитале лежал.
— Ох, счастье какое, Колюня, что ошибка вышла. Аты, Кузя, ведь писали пропал без вести где-то на Украине. Как же…
— Тоже ошиблись, батя, дорогой. Был я в разведке, попал в плен. Тяжело, конечно, пришлось. Но мне из лагеря для военнопленных бежать удалось с одним словаком. Тот словак меня к своим в горы привел, и я до конца войны в Карпатах партизанил. — Улыбается средний сын, одет в новую гимнастерку, в брюки штатские, чищеные ботинки, только всё в тень ближнего дерева норовит отступить и как-то загадочно глаза отводит. «Честный был всегда Кузя, никогда лукавить не умел, — соображает про себя Савелий. — Вот и боится, что я ему не поверю. А как не поверить, когда вот он, Кузьма, передо мной стоит». И все-таки странным показалось Савелию, что его заедают комары, а на Кузьму не садятся.
Вдруг заплакал старик, рванул на груди у себя парусиновую рубаху.
— А ты, Ваня? Как ты, сынок? Я приходил на станцию-то, своими глазами видел тебя, после того как всех партизан повесили. Разрешили немцы мне близко подойти. Долго я смотрел. Башмачка на одной ноге у тебя не оказалось, необутый был… Пальчик твой сквозь дырку в носке видал… Посинел пальчик от холода… Как же ты мог выжить? А?
— И со мной ошибка, — объяснил ему младшенький сын. — В отряде нашем парнишка был очень на меня похожий, как две капли. Думали, что мы с ним близнецы. Вот ему-то и не повезло. В окружение он попал. А я с командиром отряда и еще с одним опытным охотником Олсуфьевскими болотами ушел. Да к нашим передовым отрядам и пристал. Знаешь, где Олсуфьевские болота, батя?
— Как же, знаю. Слыхал, — отвечает Ване Савелий, а сам замечает, как неловко Ванюша голову-то набок клонит и пальцами врастопырку подергивает.
— Потом я воевал на Первом Белорусском фронте.
— Вот мы все трое перед тобой, Савелий Макарыч, — заключил солидно, как старший и офицер, Николай. — Как там маманя наша Дарья Максимовна? Она нас, поди, тоже не ждет? А мы списались, сговорились, встретились. Приехали поездом до станции и наняли шофера с карьера, чтобы он нас троих на ночь глядя подвез.
— Правильно сделали, ребятки мои золотые. То-то мать обрадуется. Она все глаза по вас выплакала. А вы… вот они… — Хотел их по очереди обнять и расцеловать, только смущение какое-то темное нашло на Савелия, не решился старик прикоснуться к своим сыновьям, словно застеснялся.
— А мы живы и здоровы. Иди, батя, вперед. Скажи мамане, что мы спешим с нею увидеться. Предупреди ее, чтобы она от радости не обомлела чего доброго.
— Иду, иду, сынки. А вы-то что же?
— Не бойся, мы за тобой. Никуда не денемся.
Из последних сил похромал Савелий по дороге к дому. Спешит, задыхается, да нет-нет и оглянется назад. А сыновья шагах в десяти за ним следуют, смеются, кивают ему. Ваня шишку с земли подобрал, идет подкидывает и ловит. «Ох. дела-то какие, — тревожится на ходу Савелий, — ребята сейчас в избу зайдут, а мне их и угостить нечем. Кроме хлеба и прошлогодней картошки в доме хоть шаром покати… Может, Дарья чего придумает… Может, у нее где-нибудь в заначке сала кусок да самогона полбутылки припрятано? Бабы народ запасливый…»
Усталый от быстрой ходьбы, взобрался Савелий на крутой мысок, прохромал между остатков бывшего хутора к своей одинокой избе, опять оглянулся: Господи, счастье-то какое! Идут сыновья, тоже на холм поднимаются, переговариваясь весело. Николай ему кивает, рукой показывает: заходи, батя, предупреди маманю… Подпрыгнуло сердце в груди Савелия от нестерпимой радости, последние сомнения рассеялись, ворвался он в дом, как буйный какой-нибудь или пьяный, и крикнул во весь голос:
— Дарья, вставай! Встречай сынов наших! Все трое живы остались. Списались между собою, съехались и к нам воз-вернулись. Я с ними всю дорогу от Антипова разговаривал… Слышишь? Уже к дому подходят…
— Ты что, Савелий? — шепотом спросила Дарья, сидя в одной рубахе из сурового полотна. Смотрела на него страшными скорбными глазами, а лунный свет падал на нее из оконца ярким снопом. Она продолжала сидеть неподвижно, и лицо ее было мертвенное.
— Да ты не сомневайся, Дарьюшка… Живы наши ребятки… Все из себя чистые, приодетые, о тебе спрашивали… Нет ли у нас хоть немного водочки и сальца, отметить встречу? Может, ты где и…
— Нет! — тонко и пронзительно оборвала его Дарья. — Замолчи, не терзай меня! Нет у нас сыновей, все убиты…
— Не веришь мне? — возмутился Савелий. — Ишь, упрямая баба… — Тут за дверью послышались ему голоса. «Сейчас войдут дети, а я еще не уговорил старуху…» — Не веришь? На, смотри! Вот они!
Савелий метнулся к двери и распахнул ее. А за дверью — никого! Рванулся во двор, встал посреди крутого мыса, глядит: везде пусто, только луна сияет так ярко, что каждая травинка, каждый листик видны отдельно. И летучие мыши в воздухе носятся. Все кругом точно молоком залито, и тишина стоит такая, что в ушах нежным серебром звенит — то ли от ужаса, то ли от комариного писка. Да еще улавливало ухо, как внизу, у берега, озеро слегка плещет.
Вошел старик в дом, упал на колени и голову свою седую перед Дарьей склонил. Сидела она так же не двигаясь, белая как мел в лунном свете, и от слез рубаха полотняная на груди у нее вся промокла.
— Прости, Дарьюшка, что по дурости да по пьянке я тебе душу растравил… — плача, взмолился Савелий. — Не виноват я, видение мне предстало… Такое явственное, такое сладкое, что я поверил… — И он рассказал жене, как это произошло.
— Не плачь, Савельюшка, ложись спать, — сказала ему Дарья. — Давай я тебя накрою, поздно уже. Пора и мне успокоиться, — добавила она с тоской в голосе.
Лег Савелий на топчан, подушку под голову подсунул и, укрытый заботливой жениной рукой, крепко заснул. Сколько проспал, не помнил, но вдруг проснулся. Посмотрел напротив, на Дарьину постель: жены нет. Стало Савелию жутко. Сначала решил, может, вышла, сейчас вернется. Подождал сколько-то… Нет, не возвращается. Стало на душе невыносимо тяжко, побежал он, волоча ногу, надвор, а там уж светает. Кричал жену, кричал — никто не отзывается. «Может, в Антипово пошла к кому-нибудь?» — подумал с шаткой надеждой старик и, оглянувшись на озеро, заметил довольно-таки далеко от берега что-то белое. Вроде бы рубаха или простыня то всплывает, то снова под воду опускается. Заторопился Савелий к берегу, уже мучась новой страшной догадкой, а что делать, не поймет. Лодку-то свою он вчера в деревне у родственников оставил. Посмотрел на песок внимательно, и все стало ему ясно. Следы босых ног, небольших, женских, прямо от спуска вели к воде. Бросился было тоже в озеро — плыть туда, где белое всплывало из-под воды. Однако это белое, что могло быть телом утопившейся Дарьи, исчезло. Кроме поблескивавших серебристых рябей на озере, кроме розовых отсветов зари, чаек, летавших или садившихся на воду, ничего он разглядеть больше не мог.
