— А почему, Алексей Иванович, вы сказали, что леса вблизи вашей деревни росли на три стороны? Чего же не на четыре? — спросил приметливый художник, продолжая работать кистью.
— Я увлекся описанием леса и не объяснил сразу, что Ан-типово расположилось на берегу озера. Лодки у пристаней привязывались к специальным столбам, как в Венеции, и были у каждой семьи. Озеро именовалось Сижским, из-за того, наверно, что в нем водилось много сигов. Впрочем, и удочками, и вершами, и сетями вылавливали щук, судаков, лещей, окуней и всякую другую рыбу, включая сомов. Рассказывали, в былые времена с помощью загона в тесную заводь, баграми и крючьями добывали сомов весом в восемнадцать-двадцать пудов. Значит, больше трехсот килограммов. А щуки попадались полтора-два метра в длину.
— Да это уже не рыба, а крокодилы и гиппопотамы! — воскликнул художник, довольный оживленной беседой и, видимо, добившийся нужного ему выражения на лице позирующего артиста. — А где рассказ о фантастическом событии, случившемся с вами в юности?
— Я нарочно подробно рассказываю о природе, окружавшей деревню, в которой я жил. Чтобы, как в театре, приготовить до начала действия соответствующие декорации и установить свет на сцену. Однако не надо думать, что Антипово такая уж глухомань, сущий медвежий угол. По противоположной стороне озера проходил местный железнодорожный путь, через несколько километров он соединялся с основной магистралью поездов Москва — Бологое и дальше. Там была станция с почтой, магазином, милицейским пунктом и домиком егеря. Называлась станция Подозерье. В этом месте Сижское озеро достигает двенадцати километров в поперечнике.
К станции можно приплыть на обычной лодке. Тогда на моторках ездили только милиционеры и егеря. А наши мужики пользовались весельными лодками да еще долблеными челнами, чтобы, толкаясь шестом, заходить в маленькие речки и тайно охотиться на бобров. Если же требовалось доставить кого-нибудь побыстрей, нанимали грузовик, на котором обычно возили песок с карьера. За бутылку самогона шофер мчал желающих кружным путем, размытой петляющей дорогой, через леса и болота по старым гатям, да с такой скоростью и пренебрежением к бездонным трясинам, что гати стонали и трещали, а из-под бревен по обе стороны летела жидкая грязь.
Примерно в двух километрах от Антипова, на выдвинувшемся в озеро мысу оставались обгорелые постройки бывшего хутора, когда-то принадлежавшего родственникам нашей семьи по отцовской линии. В начале тридцатых годов их раскулачили, хотя они никогда не нанимали батраков, все делали своими руками. Жили, правда, не бедно, но и не жировали особенно. Все-таки всех забрали, почти все пропали — и мужчины, и женщины. Вернулся через несколько лет выкарабкавшийся каким-то образом дядька моего отца Савелий с женой и тремя сыновьями, уже взрослыми, если не считать, что самому младшему, Ване, стукнуло четырнадцать. А Савелий, мужик двужильный и упорный, был хромой от природы, колченогий. Хутор, или, как у нас говорили, выселки, построили еще деды из неохватных сосен, а под фундамент пошли валуны, оставленные, наверно, при оледенении. И стояли раньше посреди приозерного холма две большие избы — настоящие крестьянские дворцы с высоким крыльцом — теремом, с резными наличниками в узорах — солнцем, коловоротом, птицами, цветами и головами коней. Амбары, сараи, погреба были сделаны так же мощно, из таких же толстых стволов, да на столбах, чтобы не достали по ночам звери. Забор походил больше на частокол древнего городища, вместо калитки — ворота, скрипучие, здоровенные, прочные.
Когда всю семью забирали, кто-то из пришлых комиссаров или конвоиров поджег хутор. Чудом уцелела одна изба; в ней и поселился, возвратившись, Савелий со своими. Разумеется, я ничего этого не видел, меня еще не было на свете. Рассказываю со слов матери и отца, кое-что услышал от бабушки. Моя семья жила в Антипове, Савелий оставался на выселках. Выживали в основном за счет озера да леса, ну еще огородишко кой-какой был. Началась война. Мужиков и взрослых парней призвали в армию, в том числе моего отца и старших сыновей Савелия — Николая с Кузьмой. Не взяли на фронт колченогого старика и его младшего сына Ваню, тому чуть сравнялось семнадцать. Скоро стала слышна канонада, бои приблизились к нашим местам.
Пришли в ноябре сорок первого года немцы, но вначале никого не трогали. Некого было трогать и грабить тоже нечего. Представители оккупационных войск находились за озером, на станции, там организовали комендатуру. А по близлежащим деревням раскатывали на подводах (иногда на мотоциклетках) латыши-полицаи. Эти были злобные, по воспоминаниям наших селян, хуже немцев. Норовили обидеть, избить — хоть женщину, хоть старика или ребенка. Отнимали последнее из еды или скудного крестьянского скарба. Месяца через два появились в наших местах партизаны. Не стану подробно останавливаться на тех давних событиях, не в этом состоит цель моего рассказа.
Прослышав о народных мстителях, ушел в партизанский отряд Ваня. Савелий и его жена Дарья просили сына остаться дома, несмотря на ходившие слухи, что парней и девушек могут насильно отправить в Германию. Ваня не послушался родителей, а спустя месяца четыре, небольшая группа партизан была окружена зондеркомандой и взята в плен. Бои тем временем усилились, наша армия наступала. Отходя к западу, немцы установили на станции два столба с перекладиной и повесили пленных. Погиб и Ваня. Смотреть на казнь партизан согнали жителей окрестных деревень, вынуждены были подчиниться и мои родственники из Антипова. А до отдаленного хутора полицаи не добрались. Савелий и Дарья узнали про казнь сына от моей будущей матери, которая была еще молодой девушкой.
С диким воплем Дарья упала навзничь и потеряла сознание. Еле привели несчастную мать в чувство. Но, ожив, она стала заговариваться, беспричинно смеяться или петь, то есть серьезно тронулась умом. Савелий сел в лодку и приплыл на станцию (льда уже не было), подошел к виселице, которую охраняли два автоматчика. Старик пытался объяснить, что он отец казненного. Наконец явился полицай и сказал что-то немцам. «Фатер?» — переспросил один из солдат и махнул рукой, разрешая приблизиться. Савелий долго всматривался в бледное, словно бы спящее лицо сына, потом обратил внимание, что на правой Ваниной ноге надет грязный опорок, а на левой обуви нет, только порванный, с присохшей грязью, носок. В дырку выглядывал посиневший палец. По старому порядку перекрестившись, Савелий потрогал ледяную ногу сына и, вытирая слезы, побрел к лодке. Через несколько дней, отогнав немцев артиллерийским огнем, пришли наши бойцы. Казненных партизан похоронили в братской могиле. Повторяю, все это рассказываю со слов родных, которые застали войну.
Савелий и Дарья продолжали жить в избе на выселках. Дарья опамятовалась, разум к ней вернулся, но она тяжело болела. Время от времени случались у нее сердечные приступы. Усилились они, когда поочередно, в сорок третьем и сорок четвертом годах, прислали «похоронки» на старших сыновей Николая и Кузьму. Совсем пала духом больная старуха.
— Когда же ваш рассказ доберется до фантастики? Что за чудо произошло? — опять спросил в паузе художник.
— Минуту потерпите. Я закончу историю, приключившуюся с моими родственниками. Иначе не все впереди будет связано. Перефразируя Шекспира: «прервется связь времен». Потеряв сыновей, старик Савелий неожиданно даже для своей жены стал с горя чудесить. Болтать непонятные слова, ни с того ни с сего хихикать, припевать да приплясывать, из-за чего прослыл дураковатым, чем-то вроде юродивого. В колхозе работал на подхвате, никакой ответственной работы делать не мог. А мой будущий отец, например, освоив на фронте вождение полуторки, стал механизатором: шофером и трактористом. Но… это в сторону. Опишу случившееся странное событие, несколько мистическое и жутковатое. Это по-прежнему не мои впечатления, а со слов старших. Так вот, после окончания войны минуло года два.
Будучи на станции с кем-то из селян, Савелий помогал грузить на подводу мешки с горохом и пшеном для столовой в рабочем поселке. Потом мужики наскребли на выпивку, сходили в магазин и основательно приложились. Закусона не оказалось, занюхали ржаной коркой и утерлись рукавом. Поговорили, пошутили, помыкались туда-сюда, глядят: уж ночь на дворе. Июль, тепло, комарья полно, а на небе луна, как круглый фонарь. Сели в чью-то лодку и погребли через Сижское озеро в Антипово. Приплыли, разошлись по домам спать. Звал кто-то и Савелия: постелят-де тебе в сарае, на сене. По рассвету пойдешь. А то с калечной ногой когда до своей избы дошкандыбаешь.
