— А куда мы едем? — спохватился я.

— Ужинать в кафе.

Внезапная молчанка. Когда я был на практике, то стеснялся лишний раз спросить. Инга же со мною, как с равным. Или она разбитная, или время настолько изменилось, что нас уравняло: у меня должность, у нее иномарка.

— Сергей Георгиевич, вы настолько недемократичны, что ужинать с практиканткой вам неудобно?

— Нет, не настолько, — буркнул я.

— Маленькое тихое кафе на соседней улице…

Оно мне сразу понравилось. С годами начинаешь ценить тишину, а кафе спряталось от городского шума, опустившись на метр ниже уровня панели. Круглый небольшой зал со столиками на двоих: пьяной компании тут не рассесться. И удивил бар, расположенный прямо по центру зала в форме полированного деревянного бублика, уставленного напитками.

Мы сели за столик такой миниатюрный — на одной ножке, — что его хотелось поднять за эту одну ножку.

— И народу мало, — заметил я.

— Это кафе для состоятельных людей.

— А несостоятельным куда?

— В пирожковую напротив.

В дальнем углу я увидел начальника соседнего РУВД, не пожелавшего идти в пирожковую напротив. И не было той молодежи, которая пробавляется пивком.

— Сергей Георгиевич, перед ужином по бокалу вина?

— Нет-нет.

— Сухого, белого, итальянского, «Орвието классико»…

— Спасибо, я ночь не спал.

— Может, шампанское? Когда Хемингуэй жил в Париже, то за завтраком выпивал две бутылки шампанского.

— Ему не приходилось дежурить ночью по городу.

Есть с практиканткой куда ни шло, но пить вино — это уже перебор. Я взялся за меню — и напрасно. Замысловатые названия блюд почти ничего мне не говорили. Паста ньокки, соцветия капусты, стейк в натуре… Экзотика, которую не поймешь, пока не укусишь. Мой бессмысленный взгляд бродил по строчкам, отыскивая что-нибудь вроде супа.

— Сергей Георгиевич, вам помочь?

— Вообще-то, гм…

— Положитесь на мой вкус, Я очень люблю укроп, лисички в укропном соусе. Затем семгу в укропном, курицу, фаршированную укропом…

— Семга уже лишняя, — испугался я, что в таком заведении смогу оплатить только укроп.

Как мужчина, я хотел подозвать официантку, но она появилась сама и уже с блюдами. Видимо, вкусы Инги здесь знали. Лисички в укропном соусе были не только вкусны, но и ароматны: тут и огород, тут и лес. Кстати, в лесу лисички самые веселые грибы.

Заметив мое удовольствие, Инга пообещала:

— Сергей Георгиевич, перед кофе я угощу вас тем, чего вы никогда не ели.

— Тушеным сухожилием верблюда? — вспомнил я строчку из меню.

— Лучше.

Принесли курицу, Ее румяные куски словно накрыла маскировочная зеленая сетка — укроп. Говорят, птицу едят руками, но курица птица ли? Способ еды я выбрал комбинированный: где вилкой поддену, где рукой помогу.

Мужчина обязан развлекать даму беседой. Не о преступности же? О чем? Я вспомнил: с дамами говорят о любви.

— Инга, кажется, вы говорили, что были замужем?

— Трижды.

— Ого!

— Разве это «ого»? Актриса Элизабет Тейлор семь раз выходила замуж.

— Ну, это Голливуд. Если не секрет, почему расходились?

— Не секрет, из-за Голливуда. У первого мужа оказалось слишком много секретов: письма, телеграммы, ночные звонки, командировки… Его первая любовь снималась в этом самом Голливуде. Он к ней в конце концов и убыл.

Миленькое кафе, стены которого обшиты каким-то светлым мягким деревом. Не березой ли, потому что пахнет лесом? Передо мной сидит молодая красивая женщина, мы говорим о любви. Почему же…

— Инга, пожалуй, вино было бы к месту.

Я сказал только ей — она никому ничего не говорила. Но официантка тут же поставила бутылку и бокалы. Прослушка тут есть или желания клиентов передаются внушением?

— Сергей Георгиевич, разрешите за вами поухаживать.

Она налила вина: прохладное, терпкое и, по-моему, печальное. Мы пили его медленно, словно оно оказалось густым и тягучим.

— Ну а второй муж приказал мне сидеть дома и рожать детей.

Не знаю почему, но после любой дозы алкоголя аппетит мой пропадает начисто. После любой дозы алкоголя меня, как тайного алкаша, тянет на разговор, желательно душевный. Например, про третьего мужа.

— Сергей Георгиевич, про третьего мужа вы не поймете…

— Физик-ядерщик? — усмехнулся я.

— Дурак.

— Тогда могу не понять, — согласился я уже без всякой усмешки, потому что дураки — самые сложные люди.

На допросах приходилось мучиться с преступниками разных мастей, но я их понимал — они защищались. А были граждане, которые могли запутать любую очевидность без выгоды для себя и без всякого смысла.

— Сергей Георгиевич, я совершенно не понимала его мироощущения.

— В чем же оно выражалось?

— Да хотя бы в разговорах. Спрашивает, верит ли Папа Римский в Бога? Или при гостях сообщает, что на земле два с половиной миллиона человек живут без туалетов. А то рассказал, что наконец-то наука установила причину смерти Наполеона — умер от запора. Однажды просыпается чуть ли не в слезах: приснилось, что меня изнасиловал какой-то Лаврентий…

— Наверное, Берия.

— Последний муж стажировался в Англии! Глубоко образованный специалист…

— Инга, мало знающий лучше прекрасно образованного, но глупого человека.

— Сергей Георгиевич, кого же считать умным?

— По-моему, умный человек понимает даже то, чего и не знает.

К чему распустил хвост перед практиканткой, чего не делал и перед коллегами? Потому что ее глаза горели подсвеченной влажной чернотой, а передо мной стоял опустевший бокал и лежала разломанная недоеденная курица, как остатки пира хищных птиц. Но хвост я не приструнил, вдруг ослепленный ее отлично сшитым брючным костюмом цвета бронзового персика. И выразил мысль, имеющую отношение то ли к ее третьему мужу, то ли ко мне:

— Инга, любовь отключает интеллект.

На мою кисть легла ее рука, легкая и прохладная, как выпитое нами итальянское вино.

— Сергей Георгиевич, вам не кажется, что мы с вами разминулись во времени?

Может, и показалось бы, не поставь официантка передо мной тарелку со светло-коричневой, вроде бы даже серебристой массой. Инга сообщила почти торжественно:

— Сергей Георгиевич, вот обещанный деликатес.

Я попробовал. Не то кисловатое, не то горьковатое, не то фиг знает какое. К нёбу липнет, на зубах похрустывает.

— А как зовется? — удивился я, потому что блюдо на деликатес никак не тянуло.

— Пюре из муравьев.

— Из китайских? — пошутил я, потому что там ели всё.

— Из наших, из лесных.

— Которые… в муравейнике?

— Но под укропным соусом.

Видимо, мое лицо охватила гримаса: ее кривизну я почувствовал без всякого зеркала. Комок не комок, но желудок тоже передернуло, как перетянуло жгутом. Любил я этих суетливых муравьишек…

Я взял из вазы бумажную салфетку и вытер губы. Она порозовела, словно испачкалась в крови. От моих губ? Да нет. На салфетке алели крупные витиеватые буквы: «Инга».

— В вашу честь? — догадался я.

— Кафе называется «Инга».

— В вашу честь? — повторился я.

— Да, а что вас так удивило?

— Ну, если бы прокуратуру района назвали в мою честь «Рябинин»…

— Нормально, если бы прокуратура была вашей.

— А кафе… ваше?

— Сергей Георгиевич, вы не обратили внимания при входе. Кафе называется «Инга», и оно принадлежит мне.

— Как это — принадлежит?

— На правах собственности.

— Ну да…

Она же занимается бизнесом. А я никак не привыкну к тому, что один человек может владеть кафе, заводом, гектарами леса, месторождениями… И к пюре из муравьев мне, видимо, не привыкнуть. Не знаю, что с желудком, но, похоже, что муравьи в нем ожили и начали сооружать там муравейник. Я встал.

— Инга, спасибо за ужин.

— Сергей Георгиевич, приходите и завтракать. Мы единственное кафе в районе, которое рано открывается и поздно закрывается.

— Нет, спасибо.

— Обиделись из-за этого муравьиного пюре? А истинные гурманы любят и ценят.