— Извините, вы в каком смысле?

Девица не ответила, но ожила, словно ее включили. Бросив сумку на пол, она проворно сняла жакет.

— Девушка, мы ничего не покупаем, — предположил Иван Иванович, что она чем-то торгует.

Гостья опять промолчала, не перестав разоблачаться. Что-то расстегивая и стаскивая. Освободилась от кофточки, стянула гольфы… Когда с ее длинных ног скатилась юбчонка, жена ахнула. Увидев слегка выпуклый животик, выпуклые бедра и сильно выпуклую грудь, Иван Иванович догадался, что эти выпуклости сейчас предстанут, как таковые — она скинет остатки нижнего белья. Он вопросил строгим голосом:

— Гражданка, что вы себе позволяете?

— То, что вы просили.

— А что мы просили? — удивился Иван Иванович уже голосом не строгим.

— Стриптиз.

Она прошлась по номеру, играя всеми частями тела, словно они были плохо свинчены и болтались в разные стороны. Положив одну руку на лифчик, вторую на край трусиков, спросила весело:

— Вам по полной программе?

Пенсионеры беспомощно переглянулись. Не будь жены, коли приехал в мегаполис, Иван Иванович согласился бы на полную.

Но Зинаида повысила голос:

— Мы будем жаловаться.

— Разве стриптиз не заказывали?

— Зачем нам… Мы приехали из Сибири.

— Значит, менеджер напутал.

Но взялась не за скинутую одежду, а за сумку. Достала куртку, Джинсы… Одевалась с ленцой, точно хотела продлить удовольствие для пенсионеров. Они ждали терпеливо. Убрав в сумку свою первую одежду, на прощание она помахала им ручкой:

— Чао, ребята!

— Какая нахалка, — удивилась супруга в наступившей тишине на целую минуту.

— Мегаполис, — объяснил стриптиз Иван Иванович.

14

В машине практикантка как-то притихла. Молчала, крепко сжав челюсти, словно боялась проговориться, и с лица спал легкий налет снисходительности к миру.

— Инга, впервые на происшествии?

— Да, — челюсти пришлось-таки разжать.

— Со временем привыкнете.

— Я боюсь крови.

— Есть кое-что похуже крови.

— Может быть, там не убийство…

— На бескровные происшествия следователя прокуратуры не вызывают.

— Самоубийства?

— Верно.

Я поддакнул, умолчав, что бывает самоубийства пострашнее кровавых ран. Обычно кончают с собой в помещениях. Войдя, бросаешь взгляд на кровать или на пол, где должен лежать человек. А он не лежит, а висит в петле, глаза вытаращены, лицо синее, язык до пуза. Наверное, в моих мыслях нет уважения к смерти подобного рода, но, как правило, кончают самоубийством по пьянке…

Мы вышли из машины. Двухкомнатная квартира на первом этаже. Еще не вступив в нее, я уловил одному мне понятную необычность. Тишина и безлюдность. На убийствах так не бывает — на убийствах еще до приезда следователя опера носом роют землю.

В квартире моего недоумения прибавилось. Судмедэксперт Дора Мироновна да участковый. Ни оперативников, ни понятых и, главное, нет майора Леденцова, начальника «убойной» группы, которому на убийствах следовало быть, как пожарнику на пожаре.

— Мать и дочь Цаплины, — начал вводить меня в курс дела участковый. — Нормальная семья, в спиртном не замечены, жалоб от соседей не поступало…

Но меня интересовало прежде всего мнение судмедэксперта, стоявшей ожидающе вместо того, чтобы при моем появлении начать осматривать труп. Или она уже осмотрела? Тогда что выжидает? Когда осмотрю я?

— Дора Мироновна, по-моему, вы в недоумении?

— Именно.

— Почему?

— А вы посмотрите.

Сперва общий взгляд. Чистенько и аккуратно, как и должно быть в квартире, где обитают две женщины, которых участковый характеризует положительно. На окнах крепкие красные шапки цветов, как мухоморы. Пахнет духами и апельсинами. На маленьком столике остались следы пребывания врача: пузырьки, вата, какие-то рецепты… И паспорт с фотографией юного личика — Валентина Петровна Цаплина.

Я подошел к дивану, где она лежала в позе уснувшего младенца.

— Не труп, а конфетка, — сказала Дора Мироновна.

Ее мог понять только профессионал, который насмотрелся на тела обгоревшие, разрубленные, полусгнившие; которому места происшествия выпадали на чердаках, помойках, в подвалах и люках. Мою практикантку слова судмедэксперта, видимо, покоробили: ее классический носик дернулся.

— Дора Мироновна, приступим к осмотру?

— Зачем? Врач уже осмотрел.

Ситуация прояснилась. Теперь понятно и ее раздражение, и отсутствие майора, и тишина на месте происшествия — смерть естественная. Криминала нет. Все-таки я уточнил:

— От чего умерла?

— Врач сказал, что от сердечной недостаточности.

— А вы что скажете?

— Я скажу после вскрытия. Впрочем, мне ее вскрывать не придется.

Ну да, смерть не связана с преступлением. Коли так, то и мне здесь делать нечего. Не нужен протокол осмотра, не нужно фиксировать никаких отпечатков, не нужно искать вещественные доказательства, не нужно допрашивать свидетелей… Я спросил участкового:

— А где ее мама?

— Увезли в больницу, сердечный приступ.

Значит, вызвали неотложку дочери, врач констатировал ее смерть, маму увезли в больницу. Безликие люди, которых я не любил, все это обозначили равнодушно — такова жизнь. Зачем же она такова, если беспричинно мрут двадцатилетние?

— Дора Мироновна, не многовато ли непонятных смертей?

— Вы так спросили, будто вините меня. Кстати, два акта вскрытия завтра будут готовы. На Дерягину и на паренька из ночного клуба.

— Дора Мироновна, у меня просьба: вскройте эту девушку именно вы.

— Зачем же?

Я не ответил, потому что сам не знал зачем. Никаких подозрений. И на интуицию сослаться не мог, поскольку к этому загадочному всплеску нашего сознания относился серьезно. Мое молчание Дора Мироновна приняла за обидчивость:

— Хорошо, только пришлите завтра постановление на вскрытие. И, Сергей Георгиевич, пусть майор Леденцов наведет порядок с выездами на происшествия. Тратим время зря.

Мы стали выходить. В передней я сбился с шага, словно зацепился за половик. Или взглядом зацепился? Но за что? Висит зеркало, вешалка с одеждой, обувь…

По-моему, глаза следователя устроены иначе, чем у людей. Информация, добытая его взглядом, замыкается в мозгу не на логических понятиях, а на интуиции. Что я увидел в передней? Ничего не увидел.

Уже в машине на всякий случай я спросил практикантку:

— Инга, в передней вы что-нибудь заметили?

— Нет. А что?

— Не знаю.

Ее лицо казалось озабоченным. Видимо, переживала чужую смерть. И выразила это почти сердито:

— Какой цинизм…

— Смерть девушки?

— Слова судмедэксперта. Сравнить мертвое тело с конфеткой.

Заступиться, объяснить, переубедить? Надо просто рассказать:

— В пригороде молодой и довольно-таки привлекательный фермер жил одиноко, имел хороший дом, автомобиль, разводил свиней и торговал мясом. Не пил, не курил. Только постоянно возил домой проституток. Ну, теперь это поощряется и зовется сексуальностью. Но поступила жалоба на плохое качество его мяса. Проанализировали, эксперты попались дотошные. Что, думаете, нашли в мясе?

— Пестициды?

— ДНК человека.

— У свиней?

— Именно. При обыске обнаружили двухсотлитровую бочку людских голов, которые Дора Мироновна осматривала целую ночь. Вот почему «конфетка».

— А тела?

— Телами он кормил свиней.

До самой прокуратуры Инга молчала. Видимо, зря я поведал такую страшилку, которых хватает в телесериалах. Уже в кабинете она вздохнула:

— Напрасно я выбрала уголовное направление. Женщине больше идет гражданское древо, либо семейное…

— У меня-то практику закончите?

— Сергей Георгиевич, и без практики буду вас навещать, если не возражаете.

Я кивнул самодовольно.

15

О ночном клубе «Зомби» Леденцов спрашивал капитана походя, как о деле второстепенном, потому что времени на эту работу не выделял. Уголовный розыск раскручивал убийство инкассаторов в павильоне игровых автоматов. Капитан выкраивал случайные либо попутные куски времени, для чего запряг своего старенького «жигуленка»…