Весна первого курса; снег еще не стаял; ночами холодно. Позвал меня майор Гуревич «на крючки» в свое дежурство; помощи немного — волосы брить, мочу катетером выпускать, операционное поле йодом мазать да рану для хирурга растягивать. Но какое ни есть, а приобщение к рукоделию — к оперативной медицине. Надеюсь, не забыли, что «хирургия» — это «рукоделие» по-латыни. Сам Гуревич хоть и большая голова (в смысле, умный), а росточку маленького. И вот в его дежурство поступает здоровенный «химик» с колото-резаным ранением в области правой почки. Может, сейчас термин «химик» не совсем понятен, а на тогдашнем сленге «химиками» называли зеков на вольном поселении — вроде как условно-досрочно освобожденный, но обязан ежедневно отмечаться.
Зечара здоровенный, росту за два метра, весу за сто пятьдесят кило, ботинки размера этак сорок шестого-сорок восьмого. Да такой и в солидном костюме по Невскому пройдет — от Адмиралтейства до Гостиного Двора народ вслед смотреть будет. А тут мороз, из «скорой» весьма бодро соскакивает этот амбал с голым торсом, на его бычьем теле не обнаруживается естественного цвета кожи — одни тюремные татуировки и алая полоска крови на спине.
На все вопросы докторов и сестричек отвечает исключительно матом вперемешку с тюремными идиомами. Ко всему прочему видно, что наш Геракл крепко пьян и настроен весьма агрессивно. Кулаки как баскетбольные мячи, а пальцы веером — точно павлиний хвост. Как к такому подойти? Гуревич ему едва ли до плеча. Сестрички вмиг врассыпную. Дежурный реаниматолог опасливо из предоперационной выглядывает. От меня, малолетки, тоже толку как с козла молока. Ситуация патовая.
И тут Константин Яковлевич вдруг преображается. Вроде как он не хирург и кандидат медицинских наук, а обычный работяга с хулиганским уклоном.
Гуревич: «О-о-о, Васек, сколько лет, сколько зим! Какие люди к нам пожаловали! Проходи, родной, не стесняйся».
Зек: «Ты че, Айболит, в натуре? Не Васек я, Васек на «хулигане» еще год назад погорел, ему «строгую Ригу» приписали. Я Жора-Маленький, разуй глаза, мудило!»
Гуревич: «Опа! Неужели сам Жора-Маленький?! Совсем я плохой стал, таких людей перепутал. Жорик, ну проходи, щас мы с тобой за встречу спиртугана гахнем!»
Зек: «Ты че, Айболит, в натуре?»
Гуревич: «Да за базар отвечу. В моей каморе спирта хоть залейся, хоть утопись!»
Зек: «Ну давай, пошли по маленькой».
Гуревич проводит зека в предоперационную. Реаниматолог убегает, и там остается только операционная сестра Тамара. Тетка молодая и очень симпотная, хоть и форм рубенсовских. Гуревич показывает на нее пальцем: «О, это моя начальница, бугриха здешняя. Щас у нее спиртягу будем клянчить. Тамарочка, золото, вишь ситуация — друг закадычный ко мне зашел, выдай нам спирту литра два».
Тамара впадает в предобморочное состояние, бледнеет, молча показывает на стеклянный шкафчик с бутылью и пулей выскакивает из предоперационной. Гуревич лезет в шкаф, достает здоровенную бутыль коричневого стекла, литров этак на пять и почти полную. Открывает пробку и нюхает: «Чистый спирт! Самый лучший, самый медицинский, садись, Жорик, на стульчик, а я огурчики и стаканчики организую».
Выходит он из предоперационной, как будто ничего не происходит. Все к нему, на мордах немой вопрос: «Что делать?» Гуревич голосом дежурного хирурга говорит: «Пустую литровую банку, пару соленых огурцов и два стакана». И без всяких дальнейших объяснений шмыг назад в предоперационную. Оттуда слышно: «Жорик, моя бугриха добро на спирт дала. Сказала, что бухать можно столько, сколько захотим. Только ее на стрем твоя рана поставила. Что было-то? Пока нам стаканы и закусь принесут, ты забазарь всю историю. Ну че за кипеж был, в натуре?»
Зек: «Да в натуре подляну кинули, падлы! Перо в спину».
Гуревич: «Сознанку не терял?»
Зек: «Ты че, в натуре? Они б меня затоптали! Не-е-е, я продержался. Хреново было, но вниз сошел, а там контролер внутреннего порядка, падла, «скорую» вызвал. Типа, грузись, блатата, а то назад в зону отчалю. Ну я, понятно, лучше сюда, чем на лесоповал. Че свистеть-то, вот и все дела».
Гуревич: «Жора, ну ты молодец, в натуре!»
Зек: «На молодцах нормы списывают, а я, в натуре, с понятиями!»
Гуревич: «Жора, так ведь и я о том же! Ты же с понятиями, сразу видно, что не фраер. Так вот я тебе по понятиям скажу: что тебе перо в спину всунули — это или дешевое фуфло, типа не фиг суетиться, или тебе труба, через час ласты склеишь и даже на обидку ответить не сможешь. В натуре так, век воли не видать! Наверняк тебе эти падлы почку прошили».
Зек: «Ты че, Айболит, в натуре?»
Гуревич: «Да в натуре, Жора, сказал же — век воли не видать. Сейчас нам закусон принесут и банку. Так вот, ты в эту банку пописай. Если там одна моча, то тогда мой базар — пустой прогон и холостые беспонты. Бухнем спиртяшки, помажем ранку йодом, и пойдешь себе домой. Ну а если что серьезное, то я тебе листочек и карандашик дам — может, успеешь прощальную маляву мамане или там друганам накатать».
Зек: «Ты чо, Айболит, в натуре? Ты — на воле, да и бабы через дверь смотрють, мне так ссать западло. Неси банку и вали в калидор!»
Реаниматолог, опасливо поглядывая, вносит пластмассовый поднос. На подносе литровая банка, два стакана и блюдце с нарезанными огурцами. Гуревич берет поднос, ставит на свою табуретку и выходит. Дверь в предоперационную остается открытой. Зек недовольно смотрит на собравшийся в коридоре персонал клиники: «Вы че, в натуре? Че, театр? Че, не ясно? Не, ну в натуре!» Затем зек берет с подноса банку и в своих грязнючих ботинках идет в стерильную зону операционной. Дежурная бригада заглядывает в дверь.
Зек: «Не, ну вы че, в натуре?! Щас мозги вышибу!»
С этими словами зек захлопывает двери в операционную, да и ни у кого уже нет особого желания смотреть; что там происходит. Проходит минуты три-четыре. Дежурная бригада начинает волноваться. В основном теоретические предположения крутятся вокруг шкафов с медикаментами группы А. Наверное, зечара их уже разгромил и морфином колется. Или выбил окно и смылся со всем запасом наркотиков. Делать нечего, майор Гуревич, как главный на дежурстве, берет риск на себя — подкрадывается к дверям и чуть приоткрывает одну створку.
Голос Гуревича в момент снова становится властным голосом ответственного хирурга: «Санитарка, приберите. Вынести все и быстро продезинфицировать пол! Бригада — мыться. Пенетрационное ранение правой почки, острая кровопотеря. Сестра, быстро кровь на группу и кровь на гематокрит!»
Мы вваливаемся в предоперационную. Сквозь распахнутые двери стерильной зоны нам предстает следующая картина: на операционном столе на животе лежит абсолютно голый зек. Вся его одежда аккуратно сложена на полу, и венчают эту кучку его громадные грязные ботинки. Рядом стоит литровая банка, почти до краев наполненная ярко-красной артериальной кровью. Зек медленно поворачивает голову: «Друганы, режьте меня!» А затем обращается персонально к майору Гуревичу: «Слышь, братан! Ты же свой, паря, не надо письмо мамане. Спаси, бля буду, век воли не видать. Да я за тебя везде впишуся, бля буду! Спаси, братан!!!»
Операция прошла успешно. Но это мелочи, главное — индивидуальный подход к больному!
Павел АМНУЭЛЬ
И УМРЕМ В ОДИН ДЕНЬ…
Начало чего бы то ни было — в этом я убедился на собственном опыте — обычно бывает банальным и неинтересным в описании. Сказать: посетитель вошел в мой кабинет, сел на предложенный ему стул и… что? Нужно ли это описывать, как и вялый разговор, в ходе которого мы с синьором Вериано Лугетти присматривались и прислушивались друг к другу, делая определенные выводы и решая — каждый для себя, — следует ли связываться: мне — с этим клиентом, а ему — со мной, не имевшим большого опыта в расследовании уголовных преступлений.
