— Можете не продолжать, — мрачно прервал яростный монолог собеседника Фэллер. — Я уже понял, где оказался. Это самый отъявленный тоталитаризм, который знала история.

Павловски только охнул, но затем, взяв себя в руки, подчеркнуто спокойно ответил:

— Ничего другого от вас ждать не приходится. Вы, со своим безграничным индивидуализмом, понимаете свободу не иначе как вседозволенность. Для вас свобода — это шанс урвать солидный куш, набить свой кошель миллионами, и тогда вам сам черт не брат — делай что хочу, бери от жизни, а конкретнее, от общества, все, что пожелаешь. Свобода для вас — это возможность возвыситься, пусть даже не по заслугам, над согражданами и вытирать о них, не столь ловких в этой сатанинской игре, свои башмаки, попирая их силой своего денежного мешка. И это бесстыдно, ханжески называлось демократией! Слава Богу, теперь это невозможно!

Наступило тягостное молчание. Их спор не закончился, но они уже подлетали к профессорскому дому и надо было приземляться.

За столом Фэллер спросил, как же осуществляется управление. Павловски совершил небольшой экскурс в историю и рассказал, как случилось, что общество наконец доверило власть над собой ученым. Прежние правители не смогли справиться с вызовом, который бросила сама природа. Причем ученых пришлось еще и долго упрашивать — они никак не хотели даже на самую малость отвлекаться от своих увлекательных научных занятий, — однако, по сути, у них не было выбора. И теперь замечательные плоды их правления видны повсюду.

— Время крикливых политиканов безвозвратно ушло, — разглагольствовал слегка захмелевший Павловски, заказавший на этот раз в унисине сногсшибательную марку красного вина, какого Фэллер не пробовал даже в пору своего расцвета на самых изысканных приемах и теперь, не скрывая интереса, старательно его дегустировал. — Теперь все решения принимаются самыми здравомыслящими людьми планеты. Но только не гуманитариями, о нет!.. Ох уж мне эти так называемые гуманитарии… Как они смеют себя так называть, по какому праву? Что в них подлинно человеческого, что оправдывало бы их наименование? Сегодня они скажут одно, завтра — совсем противоположное… Они обслуживали все известные режимы… Только представители точных естественных наук, самые здравомыслящие люди могут что-то сделать. И это, заметьте, не технократия, которой когда-то прочили эту роль. Технари — это технари, а ученые — это ученые… Вы заметили, как счастливы люди, как они наслаждаются жизнью?

— А когда же они учат детей, лечат больных? — поддел собеседника Фэллер.

— Время есть для всего, — благодушно произнес Павловски. — Кто наукой занимается, кто спортом, кто искусством, — человеку нужно чем-то увлекаться. И все это возможно, потому что голова не болит о куске хлеба.

— Хунта, — пробурчал себе под нос экс-воротила, — настоящая диктатура.

Павловски расхохотался.

— Понятно, вам здесь не разгуляться. Но худшей диктатуры, более иезуитской, чем диктатура денег, я не знаю, — парировал он. — И не знаю лучшего строя, чем диктатура здравого смысла. Подумайте, ведь по сути каждый человек — сам себе диктатор. Он не позволяет себе совать голову в огонь, глотать булыжники, прыгать в пропасть. Он делает то, что позволяет его здравый смысл. Здравый смысл нужно уметь находить и в общественной жизни и подчинять ему действия каждого члена общества. Мы делаем это не так, как вы, опираемся не на штыки или на финансовое превосходство, а на здравый смысл и согласие людей. И получается совсем неплохо.

В конце концов, ученые и не цепляются за власть. Для них всегда на первом плане стояли их научные исследования. Но не представляю, что будет, если они отойдут от руля. Скорее всего, не придется долго ждать, когда к ним опять приползут и на коленях будут умолять вернуться обратно…

— Посмотреть хотя бы на одного из этих тиранов, — злобно промычал Фэллер.

— Один из них — перед вами, — скромно потупясь, признался Павловски.

Для Фэллера, казалось, рухнуло само мироздание. По шкале его жизненных ценностей был нанесен сокрушительный удар. Как, все, чему его учили, его способности и опыт, его представления о жизни — всего лишь пустышка? Бизнесмен до мозга костей, он не мог в это поверить. Он как будто видел дурной сон и никак не мог избавиться от кошмара. Ха-ха, чего стоят все эти нобелевские лауреаты по экономике, жрецы финансовых доктрин, перед которыми он так преклонялся! Не более чем пустомели, востребованные лишь в свое убогое время!

Он не знал, что ему делать. Он чувствовал себя совершенно посторонним в этом непостижимом и чуждом мире. Хоть снова стреляйся. Но повторять подобный эксперимент над собой Фаллеру не хотелось.

Павловски же был невозмутим. Пора было возвращаться в институт, и Фэллера он взял с собой. Тот не понимал, какие виды на него имеет «член хунты», чтобы уделять ему столько времени. Они вместе присутствовали при отправке двух-трех экспедиций в прошлое. И тут Фэллера внезапно осенило.

Однажды ночью он осторожно встал с постели и вышел в коридор. Затаив дыхание, в тусклом свете луны, проникающем через большое окно, миновал дверь в спальню хозяина, за которой слышалось мирное посапывание. Стараясь не споткнуться, он на ощупь пробрался к выходу из коттеджа. Снаружи было светлее, и уверенно, но стараясь не шуметь, отчаянный экс-бизнесмен зашагал к корпусу института.

Он не заметил, что вслед за ним из дома выскользнула еще одна тень.

По дороге Фэллер зашел в музей и сгреб пятерней с одного из стеллажей присмотренную им в прошлый раз кучку старинных золотых монет. Это может пригодиться, а теперь скорее назад, в такое милое сердцу прошлое!

Он вошел в здание и сразу бросился к машине времени, теряющейся в глубоких сумерках машинного зала. Нависнув над пультом, он на какое-то мгновение застыл, но затем заставил себя нажать нужную кнопку…

…Защитная оболочка опала, и беглец выбрался из машины. Стояла невыносимая жара. Он оказался на какой-то каменистой возвышенности, плавно спускающейся в выжженную солнцем долину. Посередине долины поднимались клубы пыли, сквозь нее угадывалась толпа людей с лошадьми и верблюдами. В нерешительности он остановился, но затем двинулся вниз.

Не пройдя и десятка шагов, он услышал за спиной тихий мелодичный звук гонга, заставивший его обернуться. Он не поверил своим глазам: машина исчезла. Пути назад не было.

Он побрел дальше. Непокрытую голову пекло так, будто он сунул ее в печь. Через несколько минут он приблизился к толпе. И понял, что его занесло куда дальше в глубь времен, чем ему хотелось.

Это был настоящий восточный базар глубокой древности. Сразу было заметно, что здесь вовсю шла меновая торговля. Внимание Фэллера привлекли двое смуглых мужчин в белых бурнусах, стоящих с краю толпы. Один протягивал другому высокий кувшин с узким горлом, другой только отворачивался, зажимая под рукой рулон белой ткани.

Фэллер сразу почувствовал жажду и подошел ближе. Оба вытаращили на него глаза, рассматривая его несуразную одежду, и залопотали что-то на непонятном языке. Он как мог знаками показал владельцу кувшина, что интересуется содержимым сего сосуда. Ему позволили заглянуть внутрь. Почти доверху кувшин был наполнен беловатым напитком с приятным запахом. Фэллер показал, что хочет пить. Кувшин тотчас отнесли от него на безопасное расстояние.

Фэллер подумал и сунул руку в карман. Нащупав монету, он вытащил ее и показал продавцу. Тот прищурился на нее издали, затем протянул руку. Фэллер положил монету ему на ладонь.

Повертев невиданную штучку и так и этак, человек вернул ее странному незнакомцу. Фэллер в отчаянии выругался про себя — пить хотелось нестерпимо. Но тут второй мужчина тронул его за локоть, глазами показывая на монету. Делать было нечего, Фэллер дал и ему посмотреть. Тому диковинка, видно, понравилась, он улыбнулся пришельцу и ткнул пальцем в свой рулон.

«А что, это тоже кстати», — решил Фэллер и согласно кивнул. Продавец тут же начал отматывать ткань. Фэллер стал неумело обертывать ею свою голову, пытаясь соорудить нечто вроде чалмы. Это было хоть какое-то спасение от зноя. Стало немного легче. Концом ткани он прикрыл шею. Продавец оценивающе взглянул на него, решил, что хватит, и острым ножом отрезал материю.