— Долго она на меня смотрела… Подозрительно смотрела. — Мясоедов, довольный всеобщим вниманием, красиво закруглился: — А потом спасибо мне говорит.

— За что?

— Я ей посоветовал: паспорт потеряй, а затем номер пятилетки впиши, и ты уже другой человек. И можешь по новой визу оформлять. А пятилеток у нас помните сколько было? Одиннадцать, двенадцать?

— Да пошел ты!

— Чего «пошел ты»! Это Роману Октябриновичу раньше, при советской власти, хорошо было, его отчество и имя жены открывали все двери. Можете представить, как гордо представлялись они, графья советской эпохи: выступает Роман Октябринович, слово имеет Пятилетка Ивановна. Да для них все двери, вплоть до ЦК, были открыты… А что теперь? Представьте, на тусовке новых русских объявить: прибыла супруга миллионера Кизяка Свет Октябриновича Пятилетка Ивановна. Ржать будут. Уж лучше бы в духе времени, пятихаткой была. Пятихатка Ивановна! Звучит?

Все эти байки Константин Мясоедов с удовольствием травил новым сотрудникам, приобщая их к родословной сотрудников фирмы. Не помнящий родства своего — ущербен по жизни, глаголил он.

Елизавета с трудом взяла себя в руки. Генеральный директор сейчас серьезно говорил с нею, а ей непроизвольно хотелось засмеяться. Чтобы скрыть готовую появиться на лице улыбку, Елизавета сидела истуканом, с отрешенным взглядом. А перед глазами у нее из стены проступал Фазан Октябринович.

Недовольный Кизяков, посчитав, что его плохо слушают, перед тем как закрыть дверь бухгалтерии, не вытерпел и напомнил Елизавете, что обращаться к нему надо по имени — Роман, без отчества!

Елизавета, глядя на небрежно переброшенный через плечо белый шелковый шарф, из последних сил сдерживала себя, чтобы не расхохотаться. Неожиданно покраснела и, опустив глаза, ответила:

— Я все поняла, Роман… э-э… товарищ Роман! Я просмотрю все документы… Я постараюсь! Можете не беспокоиться.

— Ну, так-то лучше! — сказал директор и пошел к выходу.

И как нарочно, именно в этот момент смех у Лизы куда-то сам собою рассосался. Можно было бы спросить, что конкретно посмотреть, но было уже поздно.

Навстречу директору царственной походкой, гордо неся голову, плыла Эдит Миновна. Проработав в фирме уже почти месяц, Елизавета так еще и не определилась, «ху из ху», кто есть кто в этой фирме. Ее непосредственная начальница, главный бухгалтер, не ко времени скрылась за высоким кавказским хребтом, а остальные сотрудники не очень-то хотели с нею откровенничать. А на хохмах заместителя директора Константина Мясоедова, которого все в глаза и за глаза называли Костей, правдивую картину не составишь.

Кто она, Эдит, в фирме? Почему все ее так боятся? Еще в первый день Елизавета обратила внимание на эту эффектную женщину. Что-то божественное в ней было. Роскошные формы тела, мрамор и бархатистость кожи, волоокие глаза. Невольную женскую зависть и желание походить на нее вызывала Эдит у Елизаветы.

Уж на что был большой болтун и трепач Костя Мясоедов, но и он уступал ей в красноречии. Лизе почему-то казалось, что перед ней пасовал даже сам директор. Сейчас она шла по коридору, и директор отступил в сторону, уступая ей дорогу. А ведь она опоздала на работу.

— Добрый день, Эдит Миновна! — сказал Кизяков Роман.

В ответ послышался мелодичный, обволакивающий голос:

— Романчик, дорогой! Я помню, помню твою просьбу. Вот по ней я и дала круг, заехала в центральную аптеку. Нет там того средства, что ты ищешь!.. Не завезли еще!

Генеральный директор недоуменно спросил:

— Какого средства?

— Антилысин! То, что ты заказывал Косте Мясоедову.

— Эдит! — сердито заявил директор и непроизвольно оглянулся. Увидев, что Елизавете слышен их разговор, он перешел на официоз: — Эдит Миновна! Где вы у меня видите лысину?

— Я не вижу, но вот наш друг Мясоедов…

Директор еще раз покосился на открытую дверь бухгалтерии.

— Может быть, ему самому нужен был антилысин?

— Может быть, и нужен, а разве тебе впрок не нужен?

— Я разве заслужил?..

— Бог рассудит, кто из нас что заслужил! — осадила его Эдит и рывком открыла дверь в бухгалтерию. Она временно, второй день сидела вместе с Елизаветой в одном кабинете.

Глава 3

Эдит поставила на свой рабочий стол дамскую сумочку, затем вновь взяла ее в руки и осторожно провела пальцем по поверхности стола.

— Елизавета, тебе не кажется, что у нас пыль?

— Уборщица час назад убиралась. Не может быть!

— Ну, тогда ладно.

«На ровном месте заставила меня оправдываться, — подумала Елизавета. — Уметь надо». Эдит, помолчав, по женской привычке стала делиться впечатлениями:

— Вчера была в зале Чайковского на концерте исполнительницы народных песен Евгении Смольяниновой. Акустика зала, пожалуй, лучшая в Москве, а вот выступление простовато!

— А что ж вы хотели, она же народные песни поет!

— Ну, не знаю. Позавчера была в консерватории, симфонический оркестр Павла Когана исполнял аранжировки неаполитанских народных песен. Я утонула в музыке!

И чего вредничать с утра, подумала Елизавета. Знаем уже мы, что ты не пропускаешь ни одного вернисажа, ни одной новой театральной постановки, что ты в курсе последних новостей светской хроники, раз в году ложишься на профилактику в больницу, два раза ездишь за границу и постоянно в течение года поддерживаешь спортивную форму. Баловень судьбы, смени настроение. Елизавете показалось, что Эдит дважды внимательно на нее посмотрела и прочитала ее мысли. Так и есть.

— Извини, девочка. На машине невозможно по Москве передвигаться. Пока доедешь до работы, тебя несколько раз подрежут, и ты уже никакой. Тут один знакомый профессор мне рассказывал: я, говорит, из интеллигентной семьи, понятия не имел, что такое ненормативная лексика, а как только сел за руль, откуда только что взялось.

— А у нас сосед, — сказала Лиза, — крестьянин, всю жизнь проработал на скотном дворе, навоз вилами кидал, а дома свиней держал, лошадь; и, не поверите, за двадцать лет я ни разу, ни разу от него не слышала ничего похожего на сквернословие. Я ведь из деревни.

— Он старовером был?

— Нет, он ни старовером, ни профессором не был. Просто культура внутренняя была у человека, книги читал, библиотеку собирал.

Эдит расхохоталась:

— Ну и штучка ты, Елизавета. Скажи-ка лучше, что пообещала генеральному директору? Что ты постараешься сделать?

— Фазан… — Елизавета запнулась. Не приучена она была тыкать людям. — Роман Октябринович просил просмотреть документы!

Эдит понимающе улыбнулась и кивнула:

— Коли ты умная девочка, давай чайку попьем да посидим ладком, а я тебе о своей жизни немного расскажу. Она всякая жизнь поучительна.

Чайник быстро вскипел. Эдит налила себе чаю, а Елизавета приготовила быстрорастворимый кофе. Дамы уютно устроились за стеклянным журнальным столиком. Эдит сделала глоток и стала рассказывать:

— Помню, я была в таком же, как ты, возрасте; распределили меня после техникума в одну проектную организацию, экономистом в плановый отдел. Так к концу дня все мужики, сколько их было у нас в институте, нашли предлог, чтобы заглянуть в нашу комнату. А я уже знала, как мои чары действуют на мужчин. Красива я была и глупа. И не было тогда рядом со мной сердобольной сотрудницы, которая бы предупредила меня, что надо молодой девушке быть осторожной. Наоборот, я была на седьмом небе от мужского внимания, голова кружилась от успеха.

Каждый второй сказал мне комплимент, каждый третий пригласил в кино. А мода тогда была не чета нынешней. Юбочки мы носили — одно название юбочки, если еще короче, то это была бы уже балетная пачка. Красивые у меня были ножки, как у богини. Вот мои соседки по отделу и промолчали тогда, что у них в институте игра такая, кто первый объездит кобылку.

— Зачем вы о себе так плохо?

Эдит не согласилась:

— Сначала было хорошо, это потом стало плохо. Представь, шоколадки мне носят, в кино приглашают, в конце второй недели стали пачками в любви объясняться, в загс трое предлагали зайти, заявку подать.