— Когда?

— Сейчас.

— Нет, не поеду.

— Почему?

— Ваше заявление надо проверить.

На лицо Геннадия легла растерянность, переходящая в злость. Он же принес всю информацию… И его злость как бы сорвалась с лица вопросом:

— И это зовется борьбой с преступностью?

Рябинин всмотрелся в лицо молодого человека. Бородка, очки в светлой оправе, волосы, завязанные узлом на затылке… Интеллигент из той породы, которая ничего не знает ни о преступности, ни о жизни.

— Молодой человек, кем вы работаете?

— Я социолог.

— Живого преступника видели?

— К чему этот вопрос? У меня впечатление, что вам не хочется работать.

— Не хочется, — признался Рябинин.

Геннадий его не понял. Да Рябинин и сам не понимал, что хочет сказать и, главное, зачем. Впрочем, это не допрос и можно поговорить на свободную тему. Только все его свободные темы сводились к одной: к преступности.

— Господин следователь, оставить убийц на свободе — это тоже преступление.

Рябинин поморщился, поскольку не любил слово «господин». И еще потому, что не любил свое психическое состояние, когда накопленные им обиды взрывались, словно он наступал на мину. Какое дело этому молодому человеку до неудач следствия? Но остановиться Рябинин уже не мог:

— Уважаемый социолог, ну, арестую — и что?

— Преступники понесут наказание.

— А понесут ли?

— Не понимаю вас…

— Тогда считайте. Даст ли санкцию прокурор… Согласятся ли с обвинением присяжные… Не оправдает ли суд… Не завернут ли дело по всяким жалобам, кассациям и апелляциям… Не вмешаются ли правозащитники… Не применят ли условно-досрочное освобождение, что происходит частенько… Не подвернется ли амнистия… Так сколько у преступника шансов ускользнуть от тюрьмы?

— И это говорит следователь?

— Геннадий, как-то я расследовал двойное убийство… Пьяница выбросил из окна девятого этажа жену с ребенком. После допросов у меня руки дрожали. Арестовал, дали ему срок… Через шесть месяцев встречаю его на улице. Предлагает выпить пивка…

— Сбежал?

— Нет, освободили. Я и не стал вникать: опять руки задрожат.

Лицо Геннадия изменилось — оно начало блестеть. Видимо, вспотел. Неужели на него подействовала рассказанная следователем история?

— Геннадий, а почему вы пошли не в милицию, а в прокуратуру?

— Живу недалеко.

— Кем работает ваша жена?

— В лаборатории, развозит по городу лекарства, — нехотя и как бы отключаясь сообщил Геннадий.

Рука следователя дернулась и без всякой команды открыла папку и взяла список с адресами. Он будто сам прыгнул ему в руку. Видимо, от ветерка. Рябинин обернулся и глянул на форточку — она была закрыта. Ветерок из распахнутой двери…

Геннадия не было, точно этот ветерок утащил его из кабинета. Рябинин выскочил в коридор, где лишь граждане ждали прокурорского приема.

Муторно на душе: так говорят. Но у Рябинина, как у закоренелого гастритчика, делалось муторно в желудке. Зачем парню наговорил страхов? Сказал правду, но к чему она молодому человеку? Гадостей и в СМИ хватает…

На столе лежал забытый Геннадием Паспорт. Значит, вернется. Рябинину нужно задать ему множество вопросов. Например, его жена развозила препараты не в «Волге» ли розового цвета?

Рябинин набрал номер Леденцова:

— Боря, спасибо за список.

— Что с тобой? — удивился майор. — Впервые благодаришь…

— Потому что есть просьба. Меня завтра вызывают в городскую прокуратуру. Встреть самолет вроде бы из Амстердама. На нем прибудет завлаб Марат Семенович Арабский. Встреть его.

— С цветами?

— С наручниками.

— А потом что?

— Доставь в РУВД и оформи задержание. А я попозже возьму санкцию на его арест.

Неуверенность майор выразил долгой паузой. Рябинин помолчал за компанию. Но сомнения майор выразил и словесно:

— А как с доказанностью?

— Боря, я вышел на след «пушера».

46

Скорому шагу мешала дорога: кривая, неровная, кочковатая. Не ноги же заплетаются? Или это жизнь его заплелась?

Геннадий споткнулся на асфальте плоском, как поверхность стоячей воды…

Он жил по совести и по логике — откуда же эта беда? Расплата? За что? За счастье, за Ию… Он всегда ставил себя на место счастливого, а надо было ставить себя на место несчастного. Видимо, Ия это знала. Скорее всего, предчувствовала. Почему молодая женщина начала задумываться о смерти? Но о ней помнит любой нормальный человек. О смерти не думают только дураки и карьеристы…

Об эту мысль Геннадий споткнулся. Нет, споткнулся о могучий корень тополя, приподнявший кусок асфальта.

А если он был с ней слишком холоден? Ни цветов не подарит, ни в театр не сводит… Только и знает рыбу. Но Геннадий сравнивал. Мужики служили, работали, смотрели телевизор — и попутно любили; он любил — и попутно работал, смотрел телевизор и готовил рыбу.

Геннадий усвоил с юности, что счастлив тот, кого любят. Повзрослев, внес коррективы: счастлив тот, кто любит. Но теперь слышал либерально-современное: счастлив тот, кто любит себя. И это произносилось с самодовольством человекообразной обезьяны, увидевшей банан…

Иногда Геннадий замедлял шаги и как бы озирался, пробуя себя осознать в пространстве и времени. Где он и куда спешит? И хотел понять, что же произошло?

Любовь… А не вмешалась ли в их семейную жизнь судьба? Некоторые ученые считают, что все наши беды оттого, что пространство искривлено. Что же искривилось в их жизни?

Геннадий перебил сполохи своих мыслей. Судьба, пространство… Страх за жизнь Ии оторвал его от земли и зашвырнул в это самое искривленное пространство.

Нет, не судьба, а подлецы вмешались в их жизнь. В основе человеческой подлости всегда лежит примитивность.

Геннадий встал у толстобокого тополя. Под ногами был тот корень, который разворотил асфальт. Геннадий здесь уже ходил. Значит, он кругами мечется по городу. А ему надо быть дома, потому что могут звонить из больницы.

Он вошел в тишину квартиры — тишину особенную, словно квартиру покинули навсегда. Телефон зазвонил, как ждал хозяина. Рука Геннадия схватила трубку скорее, чем он сообразил, что телефон звонит. Но трубка молчала. Он вспомнил, что ему следует отозваться первым:

— Алло, слушаю!

— Это Геннадий? — спросил незнакомый женский голос. — Вы, наверное, обо мне слышали. Я коллега Ии, Варвара Артуровна. Мы вместе работаем…

— Как же, как же…

— Геннадий, она не вышла на работу. Заболела?

— Есть маленько.

— А что с ней?

— Не то конвульсии, не то судороги, — промямлил он то, что пришло в голову.

— Геннадий, она в больнице?

— Нет, лежит дома.

— Ее проведать можно?

— Даже нужно.

— Сейчас приеду. Адрес я знаю…

Лежит дома… Проведать даже нужно… Что с ним? Он ведет себя так, словно бессознательно готовится к чему-то дикому и страшному. Геннадий приложился лбом к холодильнику. Простить можно ошибку, но не подлость; простить можно любое преступление, кроме убийства.

Он прошел в ванную и открыл аптечку. Небольшая бутылочка темного стекла с притертой пробкой была обернута полиэтиленом. Геннадий размотал. На бумажной наклейке чернели рукописные буквы «Эфедрон». И три восклицательных знака. Бледно-зеленоватая жидкость, на вид мирная, как вода в лягушачьем пруду…

Через сорок минут в дверь позвонили. Он открыл не спрашивая. Женщина представилась:

— Варвара Артуровна.

— Раздевайтесь, проходите.

Его удивил не плащ цвета золотистого грейпфрута, а ее плечистость. Наверное, от плаща, но и без него плечистости не убавилось. В комнате гостья огляделась:

— А где Ия?

— В больнице.

— Как… Вы же сказали, что она дома?

— Была. Я решил не рисковать и вызвал «скорую». Ее увезли в больницу.

— Тогда я поеду туда…

— Варвара Артуровна, сейчас к ней не пустят. Едемте завтра вместе. Присядьте, отдохните…

Геннадий знал, что она присядет, потому что изучала его взглядом, как ощупывала. Он тоже изучал. Темные глаза, брючный костюм… Какое-то сходство с космонавтом. Но при чем тут космос? Из-за широких плеч? Из-за волос, которые блестели светлым металлом, словно были наструганы из алюминия.