— Варвара Артуровна, насчет дьявола вы серьезно?

— Дважды его видела.

— Где?

— В озере плавал вечером.

— С рогами? — засмеялся Грядкин.

— Черный, с бородой.

— Варвара Артуровна, это ротвейлер купался.

Она вновь ответила усмешкой. За ее спиной белел фасад дома, блестели застекленные теплицы, и на расстоянии пахли заросли цветов. Была какая-то несочетаемость. Добротный красивый домик — и развалюхи кругом, заросшие травой участки — и благоухающий цветник, брошенные огороды — и парники… А Варвара Артуровна? На большие черные глаза ниспадают белые до сахарного блеска волосы: ей к глазам пошли бы черные до жгучести. И капитан поинтересовался:

— Варвара Артуровна, верите в предрассудки?

— Как не верить, если вон мертвец лежит на берегу?

— Думаете, нечистая уволокла?

— Вы не в курсе здешних событий. Два года назад в озере купалась беременная девица. И родила в воде.

— Бывает, — согласился Палладьев, не уверенный, что бывает.

— А ребеночка-то не нашли, — добавила она значительно.

— Утонул?

— Он вырос и плавает в озере до сих пор.

— Фэнтези, — решил участковый и глянул на берег, где лежал труп.

Приехала «Скорая помощь». Как и предполагал капитан, повреждений на теле не было.

— Скорее всего, сердечная недостаточность, — объяснил врач.

Вызывать следователя нужды не было. «Скорая» мертвых не берет, поэтому ждать труповозку остался Грядкин. Уезжая, капитан спросил его:

— А чем занимается эта Варвара Артуровна?

— Работает лаборанткой.

— Ей бы псов разводить.

— Почему, товарищ капитан?

— В ее имени четыре буквы «р».

2

Утром у себя в кабинете следователь прокуратуры Рябинин одним глазом пробегал купленные по дороге газеты. Высматривал информацию о преступности. И высмотрел. Японцы сделали детектор лжи на новом принципе: не на эмоциональном — краснеет, потеет, пульс учащается, — а на интеллектуальном. На электропотенциалах мозга. Рябинину давно был известен психологический принцип: ложь требует интеллектуального напряжения, а правда не требует. Это различие детектор и подсекает. Только когда подобный прибор дойдет до прокуратуры?

В кабинет, как в свой, вошел майор Леденцов. Рябинин приветливо с ним поделился:

— Встретить рыжего утром не к добру.

— Я давно не рыжий.

— Усы-то рыжеватые.

Его голова, и верно, к сорока годам посветлела. Как и Рябинина. От годиков или от нервной работы?

— Происшествие? — недовольно предположил следователь.

— А как же.

— Ты без них не можешь.

— Народ без них не может.

Рябинин не стал расспрашивать. На какое происшествие может пригласить начальник убойной группы уголовного розыска следователя прокуратуры? Поскольку моросило, Рябинин лишь бросил походя:

— Не на улице?

— В квартире, — буркнул майор, тоже, разумеется, походя…

Место происшествия — это, как правило, двуединство тела и трупа. И если кровь сразу может быть не видна, то тело непременно лежит или висит. Они вошли в комнату…

Труп сидел, положив голову на паровую батарею. Да и труп ли это? Майор бросился к нему и попытался оттащить. Но не удалось: тот держался за батарею с нечеловеческой силой. Рябинин приблизился и увидел, что его руки пристегнуты к батарее наручниками. Судмедэкперт Дора Мироновна пощупала пульс, изучила глаза и решила:

— Скончался часа три назад.

Рябинин вгляделся в юное лицо покойного. Оно было перепачкано кровью, скорее всего, из разбитого носа и порезанной щеки. Да и кожа на суставах пальцев кровоточила.

И тут следователь увидел пожилого мужчину, сидевшего в углу безмолвно и бездвижно, словно его тоже держали наручники. Майор подошел к нему и спросил:

— Вы кто?

— Отец, — прошептал он.

— Вы его приковали?

— Да, — еще тише подтвердил отец.

Эксперт-криминалист сфотографировал труп, батарею и комнату. Рябинин не знал, что ему делать, потому что не понимал, есть ли преступление. Отец пришпилил сына к батарее… И следовать спросил:

— Почему же вы до сих пор не сняли наручники?

— Сгоряча выбросил ключ в окно.

Девятый этаж, внизу сквер, газоны… Следователь кивнул майору. Тому потребовалось минут пять, чтобы наручники разомкнулись. Труп осторожно положили на пол, и Рябинин кивнул еще раз — судмедэксперту. Дора Мироновна начала осмотр тела.

— Вы его били? — спросил Рябинин отца.

— Нет. Зачем же…

— Но у него телесные повреждения…

— Он сам.

— Ударялся, что ли?

— Бился в истерике.

Вопрос о составе преступления и виновности Рябинин оставил на потом. Надо составлять протокол осмотра. Квартира, поза трупа, одежда, которой почти не было: джинсы да майка. Описания судмедэксперта вышли длиннее: рассечения, ушибы, размер, форма… Рябинин знал, что вопроса о причине смерти эксперты до вскрытия не любят. Поэтому к этому вопросу он подходил издалека, словно крался:

— Дора Мироновна, рассечения глубокие?

— Поверхностные.

— А ушибы?

— Живой отделался бы синяком.

— Проникающих ранений нет?

— Сергей Георгиевич, неужели я бы умолчала?

— Тогда отчего он умер?

— Похоже на сердце. После вскрытия скажу, — добавила она стандартное.

Оставался вопрос к отцу. Рябинин знал, за что убивают — главным образом, за деньги и за материальные ценности вроде квартиры или автомобиля. По пьянке убивают. Ввиду доступности секса перестали убивать из-за любви. Вот и все мотивы. Но Рябинин не знал, за что подростка можно приковать к паровой батарее.

— Сколько ему лет? — спросил отца майор.

— Семнадцать.

— И за что вы его? — теперь уже спросил Рябинин.

— Чтобы не ушел на дискотеку.

Следователь с майором переглянулись: что-то новенькое в криминале. Отец вскочил, словно надумал сбежать. И заговорил с такое скоростью, что некоторое слова сливались в длинные и непонятные звуки, походившие на внезапный стон:

— А-а-алкоголик… Володька на учете… И лечился, и бомжевал… Три года борюсь. Как пойдет на дискотеку, так запой на месяц… Вот и решил не пускать. А он рвется. Пришлось наручники…

— Дикие методы воспитания, — громко прокомментировала Дора Мироновна.

— А что было делать…

Отец дрожал, как от холода. И верно: что ему делать, если с пьянством государство ничего не делает? Рябинин подумал, что ведь не за один день сын превратился в алкоголика. Нет ли в действиях отца состава преступления? В этом еще предстояло разобраться. Похоже, Дора Мироновна хотела разобраться немедленно:

— Сергей Георгиевич, вы работник прокуратуры, представитель власти… Почему государство с пьянством теперь не борется?

— Боится.

— Кого? — удивилась она.

— Пьющих.

— И поэтому не вмешивается?

— Вмешивается, — помог майор следователю. — Государство советует закусывать.

3

Ия собиралась на работу. Папка-портфель, часы на ремешке двойной длины, темные очки, портмоне из лакированной кожи, мобильник, зажигалка…

— Ты же не куришь, — удивился Геннадий.

— Шеф курит.

— Не пойму, что у тебя за должность…

— Секретарь, референт и чиновник по особым поручениям.

— При шефе? — уточнил Геннадий.

— Да, при Марате Семеновиче.

Геннадий смотрел на жену. К дамам в брюках он относился с неосознанным подозрением. Современным женщинам не хотелось быть женственными? Но Ию это не касалось: на ней брюки теряли свою мужественность. Одежда должна не скрывать, а приоткрывать суть женской фигуры. Сейчас пошла мода на открытые животы. Разве в них суть? У жены все при себе: талия, грудь, ноги… Но прелесть ее фигуры в другом — в движении. Она не ходила, а летала; не вставала, а взлетала.

— Гена, я ведь тоже до сих пор не пойму, что у тебя за работа.

— Психолог.

— Психологи сидят в кабинетах и принимают нервных людей.

— Это психиатры. Но я психолог особый, современный, что ли. Пожалуй, я психолог будущего.