Я тоже вылез. Дождь уже закончился. С деревьев капало. По лужам хлюпало. На душе чавкало — это жаба, в которую превратилась моя целеустремленность, шлепала босыми лапами по всем моим внутренностям, не разбирая дороги.

Толиков скрылся в темном подъезде, я сказал ему вослед: «Пошел к черту!», поднялся на свой этаж и увидел, что «в-четвертых» на сегодня будет Верочка.

У меня еще оставалось секунд пять. Их вполне бы хватило, чтобы тихонечко, осторожненько спуститься со своего этажа вниз и навсегда покинуть этот дом, этот город, эту страну, дабы не слышать того, что способна наговорить моя бывшая подруга. Но если мозги сделаны из двух кирпичных половинок, а внутри сидит не тигр, а зеленое земноводное, то тебе на все эти маневры не хватит и пяти лет.

Я стоял на предпоследней ступеньке и таращился на Верочку. «Боже! — думал я с ужасом. — И эта дурочка с мокрым носовым платком — моя былая примадонна, или, по-другому, дама сердца. Трагедия ушедшей молодости».

Я оказался слишком сентиментальным. Я ждал, пока прошлое вернется ко мне. И дождался. Верочка услышала десятилетней давности музыку, которая вдруг заиграла во мне, ее глаза дикой кошки узрели добычу, и она заорала, всхлипывая:

— Вла-а-а-ди-и-и-че-е-ек!

Она бросилась на меня, пачкая мое лицо слезами и губной помадой.

Все те же слезы, все та же помада, все тот же запах все тех же духов…

— Владичек, ты не прогонишь меня? — Ее губы сухо и горячо касались моего уха. — Не прогонишь, Владичек? Я всегда тебя любила и понимала.

…и все тот же лживый язык, который я когда-то пожалел и не вырвал.

— Ты не бросишь меня одну, Владичек? Не бросишь? — Она продолжала меня на что-то уговаривать. На что — я еще не знал. — Иначе я умру прямо тут. Мне больше некуда идти.

Слезы снова полились мне на шею. Этим слезам была цена копейка за ведро. Но я вспомнил ливень и вспомнил Толи-кова. И почувствовал, что боюсь пророчеств моего занудного соседа.

— Ты поможешь мне, Владичек? Поможешь? — продолжала ныть Верочка.

Избавиться от нее не составляет особого труда, стоит только забыть о наших прежних отношениях. Но мне стало страшно. Я ощутил мрак и холод у своего лица.

— Вла-а-а-дичек, ну Вла-а-дичек!

Два великих желания овладели мною сразу: повернуть назад и никого не предавать в нынешний вечер. А как же Верочка? Не здесь ли развилка дорог?

— Поможешь мне?., поможешь?., поможешь?.. — она уже не просила, а просто скулила.

Я набрал побольше воздуха в грудь и шагнул в неизвестность, как в черный лес:

— Да.

Она всхлипнула, по-хозяйски отерла платочком лицо и немедленно приступила к делу:

— Он ушел от меня.

Мне было все равно, кто ушел: сенбернар, муж, ручной петух.

— Когда?

— Сейчас.

— И что ты ему сказала?

— Кому? Гришане?

Его, оказывается, зовут Гришаней. Очень мило.

— От тебя еще кто-то ушел?

— Только Гришаня. Я пришла, а его уже нет. Что я могла ему сказать?

— Он оставил записку?

— Нет.

— А вещи забрал?

— Я не знаю… Я не смотрела… Я задержалась, пришла позже обычного… Он уже должен был быть дома. А его не было. Я испугалась. Мы накануне поссорились. И когда я увидела пустую квартиру, для меня все стало ясным… понимаешь? Пустая квартира. Холодный чайник. Нетронутые газеты.

— А если он вышел к соседу?

— Нет… Это надо чувствовать… Ты никогда не мог ничего толком почувствовать… Пустая квартира, холодный чайник… У меня не осталось никаких сил. Я умру… Владичек, я умру?

— Умрешь. Но я обязательно умру раньше. Это немного тебя развлечет. Поехали.

— Куда?

— К тебе, естественно. Твой Гришаня уже ждет свою Верочку дома.

Она посмотрела на меня как на фокусника, достающего из черной шляпы живых зайцев.

Я и сам верил своим словам. До тех пор, пока не увидел, что творится в ее квартире.

Прихожая сохранила благообразный вид. И если бы я там и остался, я б никогда ничего не узнал. Но Верочка быстро прошла в комнату, истерически закричала — один раз, а потом и второй, я скривился и понял, что все только начинается.

Сервант был перевернут, стекла разбиты, и чашки хрустели под моей ногой, когда я входил в комнату. Книги разбросаны подобно камням. Содержание гардероба вырвано из него с мякотью и брошено тут же. Диван взрезан ловкими хирургическими движениями.

Я остановился возле Верочки. Она закусила побелевшие губы и оцепенело глядела на три темно-красных потека, расплывшихся на бумажных обоях. Пятна небольшие, каждое — величиной с ладонь.

Расположены примерно на уровне моей груди. Впечатление создавалось такое, что кому-то сначала хорошо давали, а потом разбитым носом тыкали в стену. Видимо, пытались что-то выяснить.

Наклоняюсь. Пальцем пробую пятна. Еще влажные. Значит, мы опоздали минут на пять-десять. Или нас задержал мой добрый ангел?

Поворачиваюсь к Верочке и голосом врача-патологоанатома авторитетно заявляю:

— Кровь. — И добавляю для шутки: — Второй группы.

Напрасно сказал. Не вовремя. Верочка бледнеет еще больше. Глаза ее поэтически закатываются. Ноги подгибаются. Руки приобретают невесомость. Классический вариант — дама в обмороке.

Подхватываю ее у самого пола, отношу на изуродованный диван и отправляюсь на кухню за холодной водой.

В прихожей поднимаю то, что заметил перед самым Верочкиным криком. То, что показалось мне знакомым.

Узкий лоскут благородной ткани. Ласковый бархат. Черный… и нежный, как женщина.

Пять недель назад мне предлагали подобный материал — на костюмчик. Но я отказался. Только идиот может позволить себе таскать на заднице тряпку, которую четыре месяца ищет вся областная милиция.

Она сидела, завернувшись в изрезанное диванное покрывало. Губы ее еще дрожали, а щеки оставались бледными.

Я присел рядом и протянул ей чашечку. Подождал, пока она, сдерживая озноб, маленькими глотками выпьет до дна всю воду.

— Когда ты в последний раз была в квартире, этого, — я обвел комнату взглядом, — не было?

Глупый вопрос. Конечно, не было. Иначе зачем бы ей терять сознание. Но у меня такая привычка, я хочу иметь подтверждение. И Верочка подтверждает, кивая.

А я уже думаю о другом: вероятно, они сначала Гришане поверили, и он просто ушел вместе с ними. В это время прибежала Верочка, увидела пустую квартиру, ей не понравилась местная атмосфера, она испугалась и примчалась ко мне. А где-то там уже открылись новые обстоятельства, в словах Гришани что-то заподозрили, они вернулись вместе с ним и стали искать.

Верочка испуганно вздрогнула:

— Кто «они»?

— «Они»? — я удивился. — Я сказал «они»?

— Да. Ты сказал «они»!

— Я подумал, что твоему мужу вряд ли ни с того ни с сего пришла в голову идея устроить такой кавардак. Значит, с ним еще кто-то был.

— Он был с девкой?

Верочка остается Верочкой. Господи, прости ее за то, что она — женщина.

— Навряд ли. — Я еще раз осмотрел разоренную комнату, уткнулся взглядом в кровавые пятна на обоях, и меня помимо моей воли передернуло. — А может, и с девкой… Ты расскажи о своем муже. Кем он работает?

Его фотография в разбитой рамке — широкое лицо с плоскими степными глазницами — валялась на полу.

Верочка вздохнула и ответила:

— Шофером.

— Где?

— На автопредприятии.

— Номер?

— Я не помню. Там длинный номер с нулем в начале. Я никогда не помнила. Зачем мне номер? Гришаня много работал и много зарабатывал.

Я надул щеки и кивнул:

— Конечно, в отличие от меня.

— Да. — Она гордо воззрилась. — Он хороший муж. И хороший человек. Никогда не спорил со мною. И никогда не кричал…

— И опять в отличие от меня, который орал по три раза утром и по три раза вечером. Твой муж, как я понял, обладает рядом выдающихся достоинств. Но у меня есть одно преимущество, дорогая: я лучше воспитан. Я не имею привычки неожиданно пропадать, оставляя после себя погром в квартире и кровавые пятна на стенах.