Прополз крокодил, и опять всё стихло: ни звука, ни шороха, но Питер прекрасно понимал, что опасность может таиться за каждым кустом или красться по пятам, и дал себе страшную клятву: «На этот раз Крюк или я!»

Он то полз, как змея, то, выпрямившись, бегом преодолевал поляны, залитые лунным светом, прижав палец к губам и сжимая кинжал в руке, и чувствовал себя несказанно счастливым.

Пиратский корабль

Единственный зелёный огонёк, мерцавший над бухтой Кидс-Крик, что неподалёку от устья Пиратской реки, выдавал то место, где стоял бриг «Весёлый Роджер», зловещего вида судно с заросшим грязью корпусом и палубой столь отвратительной, что напоминала усыпанную искромсанными перьями землю. Гроза морей, он едва ли нуждался в охране – одно его название наводило ужас.

Бриг был окутан ночной тьмой, словно одеялом, и ни один звук с него не доносился до берега. Те немногие звуки, что раздавались на самом корабле, едва ли были приятны для уха, кроме разве что стрекота швейной машинки, за которой сидел Сми, трудолюбивый и услужливый, простодушный и трогательный. Не знаю, почему он казался таким: может, потому, что сам так трогательно не догадывался об этом, что даже закалённые в боях вояки спешили отвести от него взгляд, и не один раз летними вечерами сам Крюк, увидев его, разражался фонтаном слёз. Впрочем, об этом, как и почти обо всём другом, сам Сми даже не подозревал.

Пираты занимались кто чем: одни, облокотившись о поручни, курили, усугубляя гнилые ароматы ночи, другие, развалившись на бочках, играли в кости и карты, а те четверо, что тащили домик, валялись на палубе совершенно выбившиеся из сил, но всё равно успевали ловко перекатываться с места на место, чтобы Крюк, в задумчивости меряя шагами палубу, машинально не зацепил их своим железным когтем.

Настал час его триумфа: Питер наконец-то устранён с пути навсегда, его подопечные в трюме ожидают казни. Совершив самый ужасный подвиг с тех времён, как расквитался с Барбекю, Крюк в силу своего тщеславия мог бы сейчас расхаживать по палубе, раздувшись от переполнявшей его радости, но почему-то поступь его была нетороплива, в такт безрадостным мыслям, и пребывал он в глубокой печали.

Этот загадочный человек был бесконечно одинок, а в окружении своих верных псов чувствовал себя ещё более одиноким, поэтому и уединялся в ночной тиши на палубе корабля.

Звали капитана совсем не Крюк. Даже сейчас, стоит раскрыть его настоящее имя, многие будут возмущены, но те, кто умеет читать между строк, наверняка уже догадались, что учился он в известной частной школе, традиции которой стали для него такими же естественными, как одежда, – впрочем, с ней они в основном и связаны. Так, он не мог себе позволить взойти на корабль в том же костюме, в котором брал его на абордаж, и до сих пор сутулился, что всегда выделяло выпускников этой школы, но выше всего ценил хорошие манеры. До какой бы степени низости он ни доходил, только они одни оставались тем, что имело смысл.

Где-то в глубине у него словно скрипели заржавевшие ворота, в которые раздавался настойчивый стук, похожий на тот, что слышится ночью, когда не можешь заснуть, и внутренний голос вопрошал: «Как насчёт хороших манер сегодня?» Он восклицал в ответ: «Слава, эта блестящая игрушка, моя!»

«Разве выделяться из общей массы – это хорошие манеры?» – Слышался привет от коллег-школяров. Он настаивал: «Меня единственного боялся Барбекю, только передо мной трепетал сам Флинт!»

Его грубо обрывали: «Барбекю, Флинт… из какой они школы?»

Больше всего его мучил вопрос, не признак ли это дурного тона – думать о хороших манерах. Да что там мучил – отравлял ему жизнь! Этот вопрос впивался в него больнее, чем железный коготь, отчего пот градом катился с лица и капал на камзол. Время от времени он утирал пот рукавом, но капли продолжали падать.

Не стоит завидовать Крюку.

Внезапно ему пришло в голову, что он скоро умрёт: словно ужасная клятва Питера проникла на корабль, – и Крюк, почувствовав мрачное желание произнести предсмертную речь, пока для неё ещё осталось время, воскликнул:

– Было бы лучше Крюку иметь поменьше честолюбия. – В самом мрачном настроении он имел привычку говорить о себе в третьем лице. – Его не любят маленькие дети.

Странно, что именно сейчас он подумал об этом: раньше подобные мысли не приходили ему в голову. Видимо, виной всему стрекот швейной машинки. Он долго бормотал что-то себе под нос, уставившись на Сми, пока тот безмятежно строчил на машинке, пребывая в полной уверенности, что его боятся все дети.

Боятся его! Сми! В ту ночь на бриге не было ни одного ребёнка, который не любил бы Сми, хотя он на них страшно ругался и отвешивал подзатыльники направо-налево. Мальчишки считали его самым добрым, цеплялись за него, а Майкл даже успел примерить его очки.

Крюка так и подмывало сказать бедному Сми, что о нём думают дети, но всё же он сдерживал себя, хотя и без конца задавался вопросом, почему они так считают. С упорством ищейки, что идёт по следу, он искал ответ. Если Сми добрый, то благодаря чему? Внезапно его осенило: неужели благодаря хорошим манерам?

Обладал ли боцман хорошими манерами, о чём даже не подозревал и сам, что само по себе считалось не просто хорошими, а самыми лучшими манерами?

Он вспомнил, что перед выборами в дискуссионный клуб школы нужно было доказать, что ты понятия не имеешь о своих хороших манерах. С воплем ярости занёс он было свой железный коготь над головой Сми, но в последнее мгновение его остановила обдавшая ледяной водой мысль: «Убить человека за хорошие манеры? Это же дурной тон!»

Несчастный Крюк, весь в холодном поту, без сил рухнул на палубу словно подкошенный. Его псы, решив, что на время можно забыть про дисциплину, тотчас пустились в дикий пляс. Их гвалт мгновенно привёл Крюка в чувство, слабость отступила, словно её и не было.

– Молчать, мерзавцы! – прогремел его голос. – Или отправлю на корм рыбам!

Тотчас воцарилась тишина, и уже спокойно Крюк спросил:

– Детей заковали в цепи, чтобы не улетели?

– Так точно, сэр!

– Поднимите их на палубу.

Бедных узников, всех, кроме Венди, выволокли из трюма и построили перед ним. Какое-то время он, казалось, не замечал их присутствия: развалившись, мычал, впрочем, довольно точно, мелодию какой-то грубоватой песенки и тасовал колоду карт, время от времени попыхивая сигарой, но наконец отрывисто произнёс:

– Итак, негодники, шестеро из вас отправятся на дно морское, но двое мне нужны в качестве юнг. Кто готов?

Ещё в трюме Венди их напутствовала: «Не раздражайте его понапрасну», – поэтому Балабол выступил вперёд. Как ни была ему ненавистна мысль служить Крюку, чутьё подсказывало, что безопаснее возложить ответственность за то или иное решение на того, кого здесь нет, и, даже будучи не слишком умным, он знал, что только мамы всегда с готовностью берут всё на себя. Каждый ребёнок знает об этой их слабости, но, даже презирая себя, постоянно этим пользуется.

Именно поэтому Балабол осторожно пояснил:

– Видите ли, сэр, не думаю, что моей маме понравится, если я стану пиратом. А как насчёт твоей, Малыш?

Он подмигнул Малышу, и тот скорбно произнёс:

– Наверняка не понравится. А что сказала бы ваша мама, Близнецы?

– Она бы очень расстроилась, узнав, что мы подались в пираты, – ответил один из Близнецов, догадавшись, что задумали остальные. – Задавала, а твоя?..

– Заткните их! – рявкнул Крюк, когда всех, кроме братьев, утащили обратно в трюм, и обратился к Джону: – Вот ты выглядишь храбрецом. Неужели тебе никогда не хотелось стать пиратом, дорогуша? Это же так романтично!

Джона порой посещали подобные мысли, особенно на уроках арифметики, и он был поражён, что Крюк об этом догадался.