Впрочем, на следующий день она была необыкновенно ласкова и сама каждому перевязала бинтом все ранки и царапины, а мальчишки до вечера играли в раненых, хромая и таская руки на перевязи.

Счастливый дом

Самым важным итогом битвы в лагуне было то, что теперь индейцы стали друзьями мальчишек. Питер спас Тигровую Лилию, и отныне её племя было ради них готово на всё. Ночами воины на случай нападения пиратов охраняли подземный дом и даже днём прогуливались поблизости, покуривая трубку.

Питера они называли Великий Белый Отец и каждый раз падали перед ним ниц, что ему ужасно нравилось, но явно не пошло на пользу.

«Великий Белый Отец, – произносил он в таких случаях с важностью, – доволен, что воины-пиканинни охраняют его вигвам от пиратов», на что прекрасная девушка отвечала:

«Моя, Тигровая Лилия, Питер Пэн помогать, и моя – его лучший друг. Моя не позволять пиратам его обижать».

Питер считал такое раболепство в порядке вещей, поэтому снисходительно отвечал: «Это хорошо. Питер Пэн сказал своё слово».

Всегда, когда он произносил: «Питер Пэн сказал своё слово», это означало, что теперь все должны замолчать, и воины смиренно подчинялись. Однако на остальных мальчишек их уважение не распространялось: индейцы считали их всего лишь подчинёнными Питера, и не более того, и говорили им только «пливет». Мальчишкам не нравилось, что Питер воспринимал всё происходящее как само собой разумеющееся.

В душе Венди была на стороне мальчишек, но, как «правильная» хозяйка дома, не позволяла жаловаться на главу семейства. «Папа лучше знает», – обычно говорила она детям, хотя могла быть другого мнения. А ещё ей не нравилось (об этом она тоже молчала), что индейцы называют её «скво».

А теперь мы подходим к ночи, впоследствии получившей название Ночи Всех Ночей из-за событий, которые произошли тогда и позже.

День прошёл спокойно, словно бы копил силы, и вот уже индейцы, завернувшись в одеяла, встали на стражу дома, пока дети внизу ужинали. Питер тем временем пошёл узнать, который час. На острове это означало сперва разыскать крокодила, а затем возле него ждать, пока начнут бить часы.

Ужин состоял из невсамделишного чая, и все сидели вокруг стола, жадно чавкая, болтали о том о сём и беспричинно ссорились, так что шум, по словам Венди, стоял оглушительный.

Вообще-то она не возражала против шума, просто ей не нравилось, что все хватают всё со стола руками, а потом сваливают вину на Балабола, который якобы толкнул их под локоть. Венди завела строгое правило: не давать сдачи за столом, а сообщать о предмете спора ей, непременно вежливо подняв правую руку, но, как правило, мальчишки либо забывали об этом, либо начинали жаловаться друг на друга без остановки.

– Тихо! – не выдержала Венди, после того как в двадцатый раз повторила, что нельзя говорить всем разом. – Твоя чашка пуста, мой дорогой Малыш?

– Не совсем, мамочка, – отозвался тот, глядя в воображаемую чашку.

– Он даже не принимался за молоко, – вставил Задавала.

Ябедничать было запрещено, и Малыш сразу воспользовался шансом: поднял правую руку и, не дожидаясь разрешения говорить, выкрикнул:

– Я жалуюсь на Задавалу!

Однако Венди проигнорировала его, потому что Джон поднял руку первым.

– Что, Джон?

– Можно я сяду на место Питера? Его всё равно нет.

– На папино место? – возмутилась Венди. – Конечно, нет.

– Никакой он не папа! – возразил Джон. – Он даже не знал, кто это такой, пока я не объяснил.

Близнецы восприняли его слова как запрещённое ворчание и завопили, вскинув руки:

– Мы жалуемся на Джона!

Балабол, самый застенчивый из них – да, собственно, единственный застенчивый мальчик, – тоже поднял руку, робко начал:

– Мне кажется, я не могу быть папой.

– Конечно, нет, Балабол, – мягко сказала Венди.

Если Балабол начинал говорить, его уже было не остановить.

– Если я не могу быть папой, то, наверное, Майкл не позволит мне быть ребёнком…

– Ни за что! – выкрикнул тот из своей корзинки.

– Если мне нельзя быть ребёнком, – продолжил, помрачнев, Балабол, – может, тогда я смогу стать Близнецами?

– Ещё чего! – отозвались те хором. – Думаешь, это так просто?

– Если уж я не гожусь ни на что стоящее, может, хоть фокус покажу?

– Нет! – закричали все хором.

– По правде сказать, я и не надеялся, – заключил Балабол со вздохом и наконец замолчал.

Мальчишки снова принялись ябедничать:

– Малыш не отворачивается, когда кашляет!

– Близнецы начали с абрикосов!

– Кудряш ест рулеты и батат!

– Задавала говорит с полным ртом!

– Я жалуюсь на Близнецов!

– Я жалуюсь на Кудряша!

– Я жалуюсь на Задавалу!

– О господи! – схватилась за голову Венди. – Иногда мне кажется, что я скоро с вами сойду с ума.

Она велела мальчишкам убрать со стола, а сама взялась за штопку – перед ней стояла корзинка с чулками, и в каждом, разумеется, дырка на коленке.

– Венди, – завопил Майкл, – мне слишком тесно в этой люльке!

– Кто-то же должен в ней лежать! – ответила она почти раздражённо. – А ты самый маленький. И потом, очень уютно, когда в доме есть люлька.

Пока она штопала, мальчишки играли рядом: счастливые мордашки, пляшущие тени, освещённые воображаемым пламенем камина. Таких вечеров в подземном доме было много, но сейчас мы наблюдаем их уют и веселье в последний раз. Наверху раздались шаги, и Венди, уж будьте уверены, узнала их первой.

– Дети, папа пришёл. Он любит, когда вы встречаете его у двери.

Наверху было слышно, как индейцы распростёрлись у ног Питера, а потом раздалось обычное:

– Смотрите в оба, индейские воины. Питер Пэн сказал своё слово.

А затем, как это часто случалось, весёлые дети вытащили Питера из его дерева, – часто в прошлом, но никогда уже в будущем.

Мальчишкам он принёс орехи, а Венди – точное время, и она проворчала притворно сердито:

– Питер, ты их балуешь.

– Да ладно, старушка, – улыбнулся тот, вешая ружьё.

– Это я ему сказал, что мам называют старушками, – шепнул Майкл Кудряшу, но тот внезапно крикнул:

– Я жалуюсь на Майкла!

Один из Близнецов подошёл к Питеру:

– Папа, мы хотим танцевать.

– Танцуй, мой мальчик! – рассмеялся Питер, любитель пошутить.

– Но мы хотим с тобой.

Питер, великолепный танцор, притворился старой развалиной:

– Со мной! Я только и могу, что греметь костями.

– И ещё с мамой…

– Что? – делано возмутилась Венди. – Разве способна мамаша такой оравы танцевать?

– Но сегодня же суббота, – стал подлизываться Малыш.

На самом деле была не суббота, во всяком случае, это было весьма спорно, потому что они давно потеряли счёт дням, но, как обычно, если хотелось сделать что-то необычное, они говорили, что сегодня суббота, а значит – возможны исключения.

– Конечно, Питер, сегодня же суббота! – сдалась Венди.

– Это с нашими-то габаритами, дорогая…

– Но здесь же все свои…

– И то верно…

Детям разрешили танцевать, но с условием, что сначала они наденут ночные рубашки.

– Эх, старушка, – вздохнул Питер, усаживаясь погреться у камина рядом с Венди, вертевшей в руках чулок с огромной дыркой на пятке, – что может быть приятнее вечера у камина, в кругу семьи, после трудов праведных!

– Да, это так славно, Питер! – согласилась довольная Венди. – Вот смотрю я и думаю: у Кудряша твой нос.

– А Майкл вылитый ты.

Она отложила штопку в сторону, подошла к Питеру и, обняв за плечи, сказала:

– Дорогой, с такой большой семьёй я теперь, конечно, уже не та, что прежде, но ты же не хочешь, чтобы я изменилась, правда?

– Конечно, Венди.

Разумеется, он не хотел никаких перемен, но при этом смотрел на неё как-то странно, моргая так, словно пытался понять, наяву всё это или во сне, и выглядел слегка испуганным.