Марсин на самом деле не верил ни во что, когда речь шла об общем устройстве мира, не считая бесконечной математической сложности, неизбежно ведущей к хаосу, который, в свою очередь, ведет лишь к жестокости и смерти. Он часто описывал себя как нигилиста, но ему не нравились экстремистские коннотации, связанные с этим словом. Просто таким образом он суммировал разумные, по его мнению, представления о реальности. Но он все равно постоянно переигрывал и носил в основном черное.

– Нет, Фиби. Это замануха для идиотов. Ты виновен с того момента, как совершил преступление. Я думал, это тоже очевидно. И Анатоль должен унаследовать все. Cui bono?[1]

– Латынь это не аргумент, Марсин. Понимаю, что таким, как ты, этого бы очень хотелось…

– Таким, как я?

– Да. Претенциозным снобам.

Марсин улыбнулся, гордясь тем, что ему удалось спровоцировать Фиби на оскорбление.

– Туше, – коротко ответил он.

– И я не понимаю, серьезно ты говоришь или нет, – продолжила Фиби. – Но ты же не считаешь Анатоля преступником, правда?

– Я думаю, это возможно, – несколько сдержанно сказал Марсин. – Люди совершают дурные поступки постоянно. И не все незаконное аморально. Курение, инсайдерская торговля. В моей профессиональной области обладание знаниями – уже незаконно. Это же полная бессмыслица.

– Мы говорим об убийстве, Марсин.

– Технически. Но не то чтобы Гусу долго оставалось.

– Марсин, – произнесла Фиби с новой порцией неодобрения. – Анатоль один из твоих лучших друзей. Мог хотя бы дать ему право на сомнение.

Но Марсин не верил в святость дружбы; обычно дружба была лишь отзвуком общей истории или указывала на некоторую общность интересов. Это не имело никакого отношения к морали.

– Ты не можешь отрицать, что это возможно, Фиби.

Фиби почувствовала укол совести, повесив трубку. В течение всего разговора у нее перед глазами всплывали самые неподходящие эпизоды из ее богатой коллекции воспоминаний: огромный кусок дерева с пляжа, лежащий рядом с холодным камином в обрамлении двух бутылок ванильного ликера. Коряга была в метр длиной и вся отполирована морем и песком. Анатоль притащил ее с прогулки в Уортинге, закинув на плечо, словно дубину. Было легко представить, как он использует ее в качестве оружия. Оставался всего шаг, чтобы увидеть в нем убийцу.

Фиби вздохнула, покачала головой и потянулась к Кругляшу, чтобы успокоиться; он ткнулся лбом в ее свисающую руку. Разговор с Марсином вселил в Фиби паранойю и тревогу. Она изорвала первые две страницы своего блокнота в клочки.

Она вычеркнула Марсина, Миллионера и перешла к Янике, Профессору. Самой Фиби рассказал о случившемся с Гусом Дин, а Анатоль, очевидно, уже знал, так что в списке оставалась только Яника.

Она подняла трубку и набрала номер.

У Яники в кабинете свет всегда был приглушенный, потому что ей нравилось любоваться видом в окне, даже когда темнело. Огромное окно за ее столом выходило на зеленую часть территории университета, и за деревьями виднелась огромная часовая башня, пронзающая ночное небо: космический корабль, готовый забрать последних выживших представителей человечества к звездам. Яника чувствовала, что готова присоединиться к ним. Она уже была главой философского факультета Университета Бирмингема и мечтала уйти ради чего-то нового и волнующего; может, космос станет ее следующим шагом.

Белый циферблат часов парил в воздухе, как вторая луна. Яника посмотрела на время. Была четверть одиннадцатого. Последние ее коллеги покинули факультет уже несколько часов назад. Свет в коридоре снаружи был выключен. Яника притянула к себе телефон, стоявший на другом конце стола, и набрала номер, который знала наизусть. Ее не мучила совесть, что университет оплатит ее личный звонок; это была скромная компенсация за работу допоздна, пусть и по собственной воле. Яника большинство вечеров проводила на работе.

Через минуту Фиби подняла трубку:

– Алло?

Ее голос звучал обеспокоенно.

– Фиби? Это я. Яника.

– Чего тебе? Ты знаешь, что сейчас уже больше десяти?

– Десять пятнадцать, – сказала Яника. – А что? Ты спала?

– В десять часов вечера в пятницу? Я скучная, Яника, но не настолько. Я была в ванной.

– Тогда почему ты ответила?

– Потому что думала, что это может быть Анатоль.

Янике тяжело было задавать сразу много вопросов из-за природной скромности, но еще тяжелее не комментировать чужие ответы.

– И почему это Анатолю можно звонить после десяти, а мне нельзя?

– Потому что у него сегодня умер отец. Только не говори, что твой тоже. Искренне надеюсь, что нет.

– Нет, – отрезала Яника. – Но я получила от тебя имейл, Фиби. И ты в нем написала, чтобы я тебе перезвонила.

– Да. Написала. Я пыталась связаться с тобой. Анатоль попросил меня всем рассказать. Про Гуса. Но это не так уж срочно.

– Ты не написала, срочно это или нет.

– Ну. Нет.

Яника закатила глаза.

– Теперь бесполезно об этом сообщать, Фиби. Как Анатоль?

– Не знаю. Казался нормальным, когда я последний раз с ним говорила. Но, мне кажется, он еще не до конца все осознал. Это случилось всего несколько часов назад.

– Я пошлю цветы. – Яника взяла ручку, дотянулась до блокнота и написала на первой странице слово «цветы». А потом начала черкать: нарисовала забитую аудиторию и вытянутые фигуры, которые пытаются друг друга задушить. – Он любит цветы? Подарки он не любит…

– Не знаю, – сказала Фиби. – В любом случае пошли.

– А что насчет дня рождения? С ним что?

– Ты имеешь в виду в следующем месяце?

– Да. Мы все равно едем к нему домой на длинные праздники?

– Надеюсь, – ответила Фиби. – Я не спрашивала.

– Почему?

– Потому что мне кажется, что сейчас это не особо важно.

– Для тебя, может, и нет. Но мне нужно все распланировать, Фиби. В те выходные я возвращаюсь только в субботу. Я буду в Австралии, помнишь?

– Тогда, может, его и спросишь?

– Может, упомяну об этом в открытке. – Яника перестала черкать и написала слово «открытка». – Или это будет слишком бесчувственно?

Через полмесяца Яника улетала на три недели в Сидней. Это была рабочая поездка. Весь вечер она выбирала шесть отксерокопированных статей и пять книг, чтобы взять их в дорогу, и еще несколько журналов с кроссвордами, чтобы развлечься в самолете. Ее стол был завален бумагами и книгами. Путеводитель по Сиднею лежал вверху стопки. С его обложки тянулись пять длинных парусов оперного театра.

– Думаю, план остается тот же, – сказала Фиби. – Сомневаюсь, что он захочет провести день рождения в одиночестве. Не после такого. Ты бы хотела?

Яника кивнула и написала слова «день рождения».

– Так что случилось? – спросила она. – Как Гус умер?

– Произошел несчастный случай. Это долгая история.

Яника ничего не ответила. Вокруг кончика ее ручки начал растекаться кружок чернил. Было похоже на надувающийся воздушный шарик.

– Какой несчастный случай?

– Он ударил себя током в ванной, когда слушал радио.

– Вот это невезение, – сказала Яника. – В таком случае должны провести дознание.

Фиби взвыла.

– Ты только не начинай, Яника. Гуса не убили. Это просто несчастный случай. И у Анатоля есть алиби. Он был в Лондоне, гостил у Дина и моей сестры.

– Дознание – это стандартная процедура, Фиби. Это не расследование убийства. Я к тому, что похороны, наверное, отложат. Я не уверена, что смогу быть. Я уезжаю через две недели.

– Извини, – сказала Фиби. – Я не поняла.

– Бывает, – Яника, несколько раз моргнув, посмотрела на далекую часовую башню. Она всегда начинала разговоры в несколько раздраженном состоянии, как будто ее только что разбудили, но всегда смягчалась, когда первоначальная дурнота отступала. – Я бы хотела присутствовать ради Анатоля. Но это может оказаться невозможным. Мне столько всего нужно сделать за эти две недели. Эта поездка очень важна для меня, Фиби. Там будут люди, на которых надо произвести впечатление. А это подразумевает светские беседы. А это подразумевает практику. Практику и подготовку.