– Миша, что это? – спросила я, чувствуя, как липкий холод возвращается, ползёт по спине.

Миша не ответил. Его лицо мгновенно изменилось. Исчез тот расслабленный парень, который только что фальшивил под «Bohemian Rhapsody» и вернулся опасный «Медведь».

Он медленно, не делая резких движений, наклонился и пошарил рукой под своим сиденьем. Раздался металлический лязг.

На свет появилась монтировка. Тяжёлая, ржавая, внушающая уважение.

– Саня никогда не оставляет ворота открытыми, – тихо, очень спокойно сказал Миша. – Даже когда мусор выносит.

Он отстегнул ремень и холодно посмотрел на меня.

– Сиди здесь. Двери заблокируй. И что бы ты ни услышала – не высовывайся.

– Миша, нет! – я схватила его за рукав. – Давай вызовем полицию!

– Я здесь полиция, – отрезал он. – И скорая помощь, и пожарная охрана. Жди.

Он открыл дверь и шагнул в темноту, сжимая монтировку в руке так, что она казалась продолжением его руки. Дверь захлопнулась, и я услышала щелчок центрального замка.

Я осталась одна в машине, глядя, как мой мужчина уходит в распахнутую чёрную пасть ворот, навстречу неизвестности. А на снегу перед бампером алел отсвет задних габаритов, похожий на пролитую кровь.

Я сидела в машине, вцепившись в ручку двери так, что пальцы онемели. Секунды тянулись, как резина. Вокруг была тишина, ни каких признаков жизни. Только треск остывающего мотора и шум ветра в соснах. Из темноты двора раздался дикий женский визг:

– Волков, твою дивизию! Ты опять калитку не смазал?! Она замёрзла, и я ногти сломала, паразит ты редкостный!

Я моргнула. Голос был не испуганный, а скорее командный. Такой голос вырабатывается годами тренировок на плацу или управлением многодетной семьёй.

Миша, который уже крался вдоль забора в боевой стойке спецназовца, замер. Монтировка в его руке медленно опустилась.

– И где хлеб?! – продолжал орать голос, обладательница которого явно имела легкие оперной певицы и темперамент базарной торговки. – Я тебе писала: «Купи бородинский»! А это что? Батон? Ты издеваешься? Я борщ с батоном должна есть?

Миша обернулся к машине. Даже в темноте я увидела, как его лицо, только что выражавшее готовность убивать, вытянулось. Он сделал мне знак рукой, мол, отбой, вылезай.

Я на ватных ногах выбралась из машины.

– Бандиты? – шёпотом спросила я, подходя к нему.

– Хуже, – мрачно ответил Миша, пряча монтировку за спину, как нашкодивший школьник прячет рогатку. – Это Таня. Жена Волкова. Саня её боится больше, чем внутренней проверки из Москвы.

Мы вошли во двор. Картина маслом! Посреди заснеженной дорожки стоял огромный чёрный внедорожник, а рядом с ним миниатюрная женщина в пуховике, которая отчитывала двухметровую фигуру, появившуюся на крыльце дома.

– Танюша, радость моя, – оправдывался «страшный майор ФСБ» Волков, прижимая руки к груди. – Ну забыл. Ну замотался. У меня тут… гости. Оперативная обстановка.

– Гости у него! – бушевала Таня, размахивая пакетом из супермаркета как булавой. – А у меня пустой холодильник! О, Миша!

Она заметила нас. Гнев на её лице мгновенно сменился радушием, достойным встречи дорогих родственников из провинции.

– Лебедев! А ты чего с железякой? Дрова колоть собрался на ночь глядя?

Миша кашлянул и незаметно сунул монтировку в сугроб.

– Привет, Тань. Да так… фитнес. А это Марина. Моя… – он запнулся на долю секунды, – …коллега.

Таня смерила меня цепким взглядом. Её карие, живые глаза с хитринкой просканировали меня от макушки до пят быстрее, чем рентген в аэропорту.

– Коллега, значит, – хмыкнула она. – Ну-ну. Лебедев, кого ты хочешь надурить? У твоей коллеги глаза горят, как у декабристки, готовой за любимым в Сибирь. Заходи, Марина. Сейчас мы этих оболтусов в баню отправим, а сами нормальной едой займёмся. А то Волков опять пельмени магазинные варить собрался.

Через полчаса мужская половина нашего отряда, прихватив веники дезертировала в баню, стоявшую в глубине участка. А мы с Таней остались на кухне.

Дом у Волкова был добротный, под стать хозяину. Деревянный, без лишних понтов, но с огромным камином и такой же огромной кухней. Правда, содержимое холодильника вызывало слёзы. Половина луковицы, банка шпрот, три яйца и тот самый несчастный батон.

– Ну и что мне с этим делать? – вздохнула Таня, уперев руки в бока. – Хоть бы предупредил, ирод. Я бы утку привезла.

– Не переживайте, Таня, – я закатала рукава. – У вас мука есть? И консервированный горошек? И, кажется, я видела в морозилке куриные крылья?

– Найдем, – кивнула хозяйка. – А ты что, умеешь? Мишка говорил, ты повар, но я думала, так, столовая.

– Умею, – улыбнулась я. – Я шеф-повар. Для меня пустой холодильник – это вызов.

Работа закипела. Мы двигались по кухне слаженно, как будто готовили вместе годами. Я колдовала над соусом из шпрот и жареного лука, звучит дико, но вкус просто бомба, Таня месила тесто для лепешек.

– Знаешь, – вдруг сказала она, яростно раскатывая тесто скалкой. – Я ведь за Мишку молилась. Не в церкви, по-своему. Когда Лена его бросила… это было страшно.

Я замерла с венчиком в руке.

– Он приходил к нам, – продолжала Таня, не глядя на меня. – Сидел вот на этом самом стуле. Часами. Молчал. Смотрел в одну точку. Сашка пытался его растормошить, на охоту звал, водку наливал. А он как зомби, честное слово. Тело здесь, а душа где-то там, во льдах своих заморожена. Глаза пустые, мёртвые. Я думала всё, конец мужику. Сопьётся или руки на себя наложит.

– Он так её любил? – зачем я это спросила? Прошлое прошлым, но положительный ответ меня всё равно не устраивает.

– Сложно сказать. – продолжала Таня, не отвлекаясь от теста. – Они толком не жили. Она в Москве, он по экспедициям. Там всё до кучи свалилось, наверное… Мы думали она подождёт, когда его из больницы выпишут и тогда вещи соберёт, а она в тот же день к другому укатила.

Я стояла молча, не зная, что сказать. Мне не очень хотелось собирать сплетни. Михаила я узнала уже другим. Я искреннее надеялась, что вся его «бурная деятельность», после реализационных центров и «сборов» себя по кускам, всего лишь следствие острого желания жить, а не кому-то и что-то доказывать.

Таня шмыгнула носом и посыпала лепешку мукой.

– А сегодня смотрю, приехал! Небритый, в этой своей дурацкой куртке, с монтировкой наперевес. Но живой! Злой, дерганый, но живой. Глаза горят. И на тебя смотрит так, будто ты его персональное солнце, которое наконец-то полярную ночь разогнало.

Таня отложила скалку и посмотрела на меня серьёзно.

– Спасибо тебе, Марина. Я уж думала, найдётся ккакая-нибудь очередная фифа, с мечтами герцогини, добьёт его окончательно. А ты, видать, нормальная баба. Хоть и в кашемире.

У меня защипало в глазах. Я отвернулась к плите, делая вид, что проверяю соус.

– Он сам себя спас, Таня. Я просто рядом стояла. И кормила вовремя.

– Ага, рассказывай, – хмыкнула она. – Мужика, чтобы он из комы вышел, мало кормить. Его любить надо. И верить в него, когда он сам в себя не верит. Ладно, давай сюда крылья, сейчас мы их запечём так, что Волков тарелку оближет.

Мужики вернулись из бани через час, перемотанные простынями, как римские сенаторы. Красные и распаренные, выглядели они довольными, но в глазах Миши я заметила новую, холодную сосредоточенность.

Мы накрыли на стол прямо на веранде. Мороз, звёзды, горячие лепешки, куриные крылья под «шпротным» соусом и ледяная водка. Романтика русской глубинки.

Саша Волков, огромный, лысый, похожий на доброго огра, разлил по стопкам.

– Ну, за знакомство! – пробасил он. – Марина, ты волшебница. Из ничего такой пир закатить – это талант. Не то что моя…

– Волков! – грозно рыкнула Таня. – Сейчас лепешкой подавишься.

Все рассмеялись. Но смех быстро стих. Миша не притронулся к еде. Он крутил в руках стопку, глядя на тёмный лес.