Я знала этот его «режим автопилота». Пал Палыч был прав. Миша сейчас перебирал в голове варианты. Не как завхоз, а как учёный. Анализировал данные. С одной стороны, бывшая жена, рейдерский захват, угроза уничтожения санатория и всего, что ему было дорого. С другой я, директор, персонал. А цель была простой, нейтрализовать угрозу.

Вдруг на границе света и тени, там, где начиналась тропинка к лесу, что-то шевельнулось. Я прищурилась. Из темноты выплыла огромная, разлапистая тень. Сначала мне показалось, что это лось, они тут бродили так же свободно, как хипстеры по Патриаршим. Но потом тень обрела очертания. Это был Миша.

Он шёл тяжёлой, размеренной походкой. Но самое странное было не в том, как он шёл, а в том, что он нёс.

На его правом плече лежала огромная, метра три в длину, сухая ель. Корневище, все в земле и снегу, волочилось сзади, оставляя глубокую борозду.

Он тащил эту махину так, словно это была вязанка хвороста.

– Господи, Миша… – выдохнула я, чувствуя смесь изумления и страха.

Это было его успокоительное. Кто-то пьёт валерьянку, кто-то бьёт посуду. Михаил Александрович Лебедев выкорчёвывает деревья голыми руками. Чёрный юмор ситуации заключался в том, что дров у нас было завались, целый сарай. Но ему, видимо, нужно было именно это дерево.

Он дошёл до освещённого пятачка перед входом и остановился. Сбросил ель с плеча. Глухой удар о промёрзшую землю разнёсся в тишине. Миша выпрямился, хрустнул шеей и отряхнул перчатки.

И тут дверь главного корпуса открылась. На крыльцо вышла Елена Викторовна.

Сверху мне было видно всё, как в театре с царской ложи. Она была в накинутой на плечи шубе, разумеется, такой длины, что ею можно было укрыть небольшую деревню. В руке дымилась тонкая сигарета.

Она замерла на верхней ступеньке, увидев Мишу с деревом.

Они стояли друг напротив друга. С одной стороны, лощёная бизнес-леди, пахнущая деньгами и властью. С другой взъерошенный мужик в простой куртке, от которого шёл пар, и рядом с которым валялась трёхметровая ель.

Немая сцена.

Я не слышала, что они говорили. Но я видела позу Лены. Она сделала затяжку, выпустила дым вверх и медленно, с грацией кобры, спустилась на одну ступеньку ниже.

Миша не шелохнулся. Он просто стоял и смотрел на неё. И в этой его неподвижной позе было больше угрозы, чем если бы он замахнулся на неё этим самым деревом.

– Ну что, Леночка, – прошептала я, сжимая холодные перила балкона. – Подавишься. Кость в горле застрянет.

Миша вдруг сделал шаг вперёд. Лена не отступила, только вскинула подбородок.

Воздух между ними, казалось, заискрил. И я поняла, что Пал Палыч ошибся. Миша не будет срываться и кричать. Он просто перешёл в состояние абсолютного холода, которого я боялась больше всего.

Он что-то сказал ей, коротко. Одно или два слова. Лена дёрнулась, словно от пощёчины, и сигарета выпала из её пальцев в снег.

Миша просто подхватил своё дерево за ствол и поволок его к чёрному входу, даже не оглянувшись. А Лена осталась стоять, глядя ему в спину, и я готова была поклясться своей звездой Мишлен, что впервые, за день, увидела в её позе растерянность. Я вернулась в комнату и плотно закрыла балконную дверь. Меня трясло, но не от холода.

Битва началась. И, кажется, мой медведь только что сделал первый ход. Е-2 – Е-4 елью по голове

Я стояла на кухне у своего стола в «холодной зоне», перебирая пучок тимьяна.