– Живопись надоела мне гораздо больше вашего!

– Вот как? А что же вас тогда интересует?

– Все что угодно кроме!

– Тогда зачем же вы ею занимаетесь?

– Если бы я не был связан контрактами и выставками, я бы в жизни не написал больше ни одной картины!

– Правда? Вы перестали бы писать?

– По крайней мере, в этом стиле. Я знаю, что существует другая живопись, живущая сама по себе, живопись, которая не нуждается в объектах изображения.

Габриэль оживляется. Наконец-то. Этот язык ей понятен, эти концепции превосходно известны ей по музыкальной сфере. Правда, она никогда не думала, что их можно применить к картинам.

– Так как же вы будете писать?

Впервые за вечер с лица девушки исчезает презрительное и насмешливое выражение. Она искренне ждет ответа, который ее удивит. Но художник не знает, что сказать. Как ответить на этот ошеломляющий, безрассудный вопрос, возможно, самый важный из всех, что ему когда-либо задавали в жизни: как же теперь писать? Стоя в гараже, в этой старой деревянной постройке, среди наваленных друг на друга кузовов, полых цилиндров и разобранных машин, пока механик, которого оторвали от семейного ужина, показывает Жану, как починить двигатель, под мерцающим светом лампочки, чудесным образом падающим откуда-то из-под крыши, Франсис Пикабиа делает ровно то, что следует делать, если не знаешь ответа: он задает вопросы. Габриэль отвечает «исходя из своих музыкальных соображений».

– Ну что ж, раз вы такая умная, не подскажете ли мне, как писать?

– Вам нужно написать картину, которая выразит чистую идею ее создателя, – отвечает она.

От этого ответа Франсиса Пикабиа бросает в дрожь, но он не отступает:

– Прекрасно. Но что же делать создателю, когда вокруг столько вещей, которые можно изобразить?

– Так не нужно ничего изображать, вот и все.

Словно вспышка, перед глазами Франсиса Пикабиа промелькнуло видение: он предчувствует великолепный хаос, который способны породить эти слова. Перед ним открывается горизонт головокружительной широты. Ее фраза созвучна его собственным мыслям, уже несколько месяцев крутящимся в голове, это ключ к тем образам, которые ускользают от него всякий раз, когда он подходит к мольберту, – хаотичным, безумным, свободным образам, для которых до этого момента не было подходящих слов.

И на самом деле в тот момент между нами возник союз. Да, союз в широком смысле этого слова – не только творческий, но и человеческий.

На втором часу беседы им все-таки приходится прерваться – пора ехать дальше.

После нескольких неудачных попыток мотор завелся и оглушительно заревел, мы устроились под пледами, подбитыми беличьим мехом, и отправились в путь.

Габриэль и Франсис ошеломленно молчат в дороге. Они смотрят, как фары автомобиля на полном ходу освещают ночь. Эта магия скорости и электричества – словно метафора того, что происходит у них внутри, в головах проносятся тысячи мыслей, доводов, примеров, идей. Им нужно столько всего обсудить. В Париже Франсису и Габриэль наконец удается избавиться от Жана, чтобы снова остаться вдвоем и продолжить разговор. Около двух часов ночи они ставят машину у дома 15 на улице Моро, рядом с монмартрским кладбищем. Перед ними «Вилла искусств» – усадьба для художников, построенная при Людовике XV. Несмотря на поздний час, Франсис хочет, чтобы Габриэль непременно посетила его мастерскую.

Обычно Франсис приводит на виллу девушек, чтобы их впечатлить: суета мастерских, модели, которые приходят и уходят, посыльные от разных торговцев – есть в этом что-то эротическое, пьянящее. Он приглашает девушек в мастерскую, чтоб уложить их к себе в постель. Но в этот раз Франсис даже не помышляет о подобном. Он желает лишь одного: показать Габриэль свое полотно, которое докажет ей, что все, о чем она говорит, уже приходило ему в голову.

Эта жаркая сентябрьская ночь, когда свечи в окнах мастерских навевают мысли об эпохе Просвещения, – словно идеальная первая ночь любви. Но романтика их не волнует. Они не видят всей этой красоты, потому что погружены в свой разговор, ведь у них есть дела поважнее. Франсис обещает показать Габриэль картину без малейших следов изображения или преображения природных форм, какими мы привыкли их выделять в пространстве согласно шаблонам зрительного или художественного восприятия. Посреди дороги, ведущей к «Вилле искусств», Франсис останавливается и смотрит прямо на нее:

– Вы ведь понимаете, о чем я говорю?

Габриэль, конечно, понимает; более того, она единственная, кто способен его понять. Франсис Пикабиа прекрасно осознает это, он притягивает к себе ее лицо – не для того, чтобы поцеловать, а чтобы убедиться в реальности этой прекрасной головы. Он потрясен тем, что наконец нашел собеседницу, – это он-то, чьи творческие поиски до сих пор встречали лишь непонимание со стороны окружающих и повсеместно считались безумными.

Войдя в мастерскую, он зажигает несколько свечей и три керосиновые лампы, а потом начинает перебирать полотна, десятками стоящие на полу вдоль стен. Габриэль отмечает, что в комнате не жарко, но запах скипидара, эфирного масла из сосновой смолы, очень резкий, от него ее подташнивает и у нее кружится голова. Она не знает, куда смотреть, куда присесть или поставить чемодан. По ее телу пробегает дрожь. Такое бывает, когда впервые проникаешь в личное пространство человека и вдруг осознаешь: с ним ты не только займешься любовью, но и, возможно, разделишь дни, ночи и годы. Она рассматривает картины, книги, одежду, разбросанную тут и там, – всю эту жизнь, которая шла своим чередом и вдруг открылась перед ней: детские фотографии, белый умывальник, кисточки в банках, стопки писем, талисманы, открытки на стене, посуда из разных сервизов, несколько монеток, выпавших из кожаного кошелька, статьи, вырезанные из газет. Габриэль стоило бы насторожиться, увидев пару забытых кем-то туфель на высоком каблуке, перламутровую пудреницу и губную помаду «Ne m’oubliez pas» от Guerlain, которой пользовались лишь женщины свободных нравов и актрисы.

Не находя в своем ужасном бардаке нужной картины, Франсис Пикабиа мимоходом показывает десятки пейзажей, написанных недавно в Море-сюр-Луан рядом с ее братом Жаном. Он просит ее высказаться о них честно, без обиняков.

– Не щадите меня, – умоляет он.

– По правде говоря, меня тошнит от всей этой импрессионистской дребедени, – отвечает она.

– Так меня тоже! Меня тоже! – кричит он как сумасшедший.

И, перебирая свои составленные у стены импрессионистские полотна, швыряет их на пол посредине комнаты, злясь на самого себя:

– Да я же их как пирожки штампую! Булочник хотя бы людей таким образом кормит. А от меня никакой пользы. Только деньги получаю!

Вдруг в руках Франсиса оказывается полотно с яркими, кричащими цветами и расплывчатыми формами – вот что он так долго искал. Эта картина не изображает реальности, она свободна от шаблонов зрительного или художественного восприятия.

– Видите! Я вам не лгал, – восклицает Франсис, потрясая картиной.

Но Габриэль лишь морщится:

– Что ж, интересно, пожалуй. Но этого недостаточно.

Вместо того чтобы обидеться, Франсис Пикабиа чувствует, какие возможности открывает такая постановка вопроса. Эта женщина права, нужно идти дальше, бить сильнее. Его мысли проясняются, будто все вдруг встало на свои места. Габриэль кивает ему в знак полного согласия, и ободренный Пикабиа произносит речь – слова льются, сметая все на своем пути, словно бурный поток:

– Я хочу писать цвета и формы вне их чувственного восприятия. Создать мир с нуля, используя лишь свои желания и воображение, чтобы картина стала чистой выдумкой. С древнейших времен и до наших дней художник успешно старался изобразить то, что любой человек среднего ума мог бы легко узнать: оригинальную модель. Я же ищу чего-то совсем другого.

Видя, что я почти покорена, Пикабиа продолжал развивать свою мысль и, не скупясь на слова и образы, доводил ее до совершенства.