Но вернемся в сентябрьский день, когда Габриэль с матерью сидят в саду, где цветет белая глициния – в том году довольно поздно. Мать и дочь прерывают молчание, только чтобы оно не становилось невыносимым, – им не в чем упрекнуть друг друга, но и не о чем говорить. Жан все еще не приехал. Его ждут к обеду, и он обещал быть вовремя.
Через некоторое время Габриэль с матерью приступают к трапезе, рассчитывая, что тут он и появится. К десерту они смирятся с мыслью, что Жан не приедет, и каждая займется своими делами, чтобы унять тревогу. День клонится к вечеру. Габриэль готовится вернуться в Германию и укладывает вещи, ей не терпится снова оказаться в Берлине: эти летние каникулы – словно долгая бессонная ночь, Габриэль задыхается дома. Она мечется по комнате. Комод пахнет воском и хранит ее скромные платья, сплошь голубые и серые. Красивые и блеклые, как резеда.
В версальском соборе Святого Людовика звонят к вечерне. Брата все еще нет, и Габриэль внимательно слушает колокольный перезвон, торжественный и низкий гул массивной бронзы. Вдруг возле дома раздается странный шум – громкое шуршание гравия. Габриэль спешит к окну своей комнаты и видит: к ним во двор заезжает автомобиль. В начале двадцатого века это зрелище невероятное и пугающее – все равно что в наши дни увидеть у себя в саду приземлившийся вертолет. Но Габриэль без труда угадывает, в чем дело.
Вот уже несколько недель у ее брата только и разговоров, что об одном «потрясающем человеке», с которым он познакомился в Море-сюр-Луан in situ[3] – на пленэре, в прямом контакте с природой, по заветам великих мастеров. Они писали в одно и то же время и ставили мольберты в одних и тех же местах. Понятное дело, между ними завязалась дружба. Об этом человеке Габриэль слышала еще в Германии – это модный художник, которого все считают выдающимся, молодой импрессионист с испанской фамилией Пикабиа.
Каждое упоминание о новом друге брата почему-то вызывает у Габриэль раздражение. И чем больше Жан расхваливает достоинства своего товарища, тем сильнее она нервничает.
До знакомства с Пикабиа я слышала о нем многое, – расскажет она потом. – Но его буржуазное окружение, все эти богатые дедушки внушали мне ужас…
Габриэль с досадой наблюдает, как из машины выходит невысокий худощавый человек, тонкий и гибкий в талии. Когда же мать просит ее спуститься и «встретить мальчиков», она приходит в себя, готовясь выдержать испытание ужином. Уверенной рукой разглаживает воротник платья, словно актриса, поправляющая костюм за кулисами, и оглядывается по сторонам, растерявшись всего на мгновение: чего же не хватает? – да нет, вроде всё в порядке.
Габриэль выходит к столу, где все уже ждут ее. Она садится прямо напротив этого художника с черными горящими глазами, смуглой кожей, густыми бровями и едва заметными усами. Он ведет себя с непринужденностью человека, чей ум, как вишенка на торте богатства, позволяет чувствовать себя легко в любом обществе и при любых обстоятельствах.
Этот молодой человек – воплощение всего, что ей ненавистно. Он рисуется, пусть и хочет убедить всех в обратном. Она рассматривает его тайком. Ей кажется нелепым сочетание безупречно черных шелковых носков, широких коричневых бархатных штанов, обтрепанных снизу за долгие часы работы на природе, и новеньких, сверкающих ботинок из мягкой кожи на его изящных ногах. Роскошная небрежность образа проработана до мельчайших деталей. На нем артистическая блуза, белая и широкая, закатанные рукава которой никогда не знали пуговиц. От него пахнет гремучей смесью льняного масла, смолы, одеколона и эфирных эссенций. Ее подташнивает от этого аромата, ей мучительно его вдыхать.
Габриэль сидит напротив Франсиса, и атмосфера в столовой сгущается. Между старой розовой фарфоровой супницей и золотыми настольными часами с бронзовыми слониками Габриэль вдруг становится очень жарко. Чтобы скрыть смущение, она берет ложку и первая принимается за еду.
Мадам Бюффе спешит загладить промах дочери и тут же тоже берется за приборы, а потом мужчины с гордостью рассказывают, что задержались из-за поломки автомобиля. Художник притворно извиняется, что похитил их дорогого Жана. И пользуется моментом, чтобы перехватить взгляд барышни. Именно ради нее Франсис Пикабиа приехал в Версаль. С тех пор как Жан рассказал ему о своей сестре, он просто одержим желанием познакомиться с ней. Эта женщина-композитор, живущая одна в Берлине, чрезвычайно его интересует. Желая подобраться к ней поближе, он готов упрочить дружбу с Жаном, довезти его до дома на машине – все это лишь для того, чтобы получить приглашение на семейный ужин. И вот теперь, в ее присутствии, он ищет в ней соратницу, тайную союзницу, хочет понять, что на уме у этой свободолюбивой девушки, но Габриэль не открывается ему, не хочет участвовать в этих играх и дает уклончивые ответы…
Вы спрашиваете о берлинских выставках; я осмелюсь признать свое невежество, полную неосведомленность в вопросах живописи, ведь музеи и выставки навевают на меня лишь усталость и скуку…
Габриэль, конечно же, лукавит. Она уверяет Франсиса Пикабиа, что не слышала о его выставке, – можно подумать, будто она ничего не знает и о нем самом.
Пикабиа тогда уже успел прославиться, – расскажет она потом, – я знала, что он заметный человек в художественных кругах. Но он влюбился в меня с первого взгляда, а я была с ним жестока, сказала, что не ходила на его выставку в Германии.
Габриэль Бюффе задевает гордость художника, ведь Франсис Пикабиа привык, что им интересуются. Звезда модных салонов, он всюду нарасхват. Обескураженный, он теряет самообладание и начинает изумляться: что, почему, да как это возможно, неужели она не слышала о его берлинской выставке? Она же пользовалась колоссальным успехом! Франсис хвалится, надувается как индюк, упоминает, что о нем вышла книга, – да-да, ему еще нет и тридцати, а он уже стал «объектом исследования»; и название у книги солидное: «Пикабиа, художник и гравер-аквафортист», и автор Эдуард Андре – большой ученый. Он обещает завтра же прислать мадам Бюффе и ее дочери экземпляр с посвящением. Габриэль этот тип кажется бесцеремонным и грубым; она общалась со всемирно известными музыкантами, настоящими маэстро, которые вели себя гораздо скромнее, чем этот импрессионист-маляришка. Естественно, Франсис это чувствует, но не знает, как выйти из положения, – изображать скромность теперь будет только хуже. Он опрокидывает бокал вина на скатерть, рассыпается в извинениях. Жан не понимает, почему обычно столь любезная сестра с таким презрением относится к его новому другу. Он пытается склеить осколки беседы, напоминает сестре о ее давнем увлечении живописью, когда учитель музыки отправлял ее в художественные галереи. Но Габриэль холодно возражает, что это время прошло и прогулки по музеям – тем более художественным – больше не доставляют ей никакого удовольствия.
Разговор и ужин подходят к концу. Молодым людям надо в тот же вечер вернуться в Париж. Габриэль намекает, что у нее тоже есть дела в столице. Франсис предлагает ее подвезти. Втроем они отправляются в путь, но, едва выехав за ворота, машина Пикабиа снова ломается. В начале века постоянные и необъяснимые поломки автомобилей составляли неотъемлемую часть дорожных приключений, поездка без технических трудностей была большой редкостью. Каким-то чудом за пару сотен метров от места, где они остановились, оказывается гараж. Нужно было дотолкать туда машину, и Габриэль на глазах у изумленного Пикабиа спокойно закатывает рукава, чтобы помочь мужчинам.
Потом Габриэль расскажет, что, «смирившись», а скорее разозлившись на этого горе-водителя, который не в состоянии справиться с собственным автомобилем, она вошла в гараж, измазанная машинным маслом, и села на кучу старых покрышек.
Вот на этом неудобном импровизированном стуле, на груде каучука, в тихом уголке где-то между Версалем и Парижем наконец пробуждается судьба. Франсис Пикабиа, умолкший после десерта, недовольный вялым интересом к его персоне, подходит к шинам и под действием странной смеси раздражения, чистосердечия и ярости бросает Габриэль прямо в лицо:
