К жалобам подобного рода Шарлотта готова не была, выразить даже притворное сочувствие было невозможно, и она не нашлась, что сказать. А леди Денхем вскоре добавила с большим злорадством:

— Помимо всего прочего, дорогая моя, с какой стати мне заполнять свой дом в ущерб Сэндитону? Если кому- то хочется дожить у моря, так почему бы им не снять жилье? Много домов стоят пустыми. На этой самой Террасе в эту самую минуту мы видим три плакатика в окнах. Номера третий, четвертый и восьмой. Ну, номер восьмой Угловой Корнер-Хаус может быть для них великоват, но два остальных — уютные маленькие домики, вполне подходят для молодого джентльмена с сестрой. А потому, дорогая моя, когда мисс Эстер снова заговорит о сырости Денхем-Парка и о пользе, которую ей всегда приносят морские купания, я порекомендую им снять на две недели тот или другой. Вы согласны, что это по-честному? Своя рубашка ближе к телу, знаете ли.

Чувства Шарлотты разделились между посмеиванием и негодованием, однако негодование было сильнее и продолжало возрастать. Она сохраняла спокойное выражение лица и вежливое молчание. На большее она способна не была и не пыталась слушать дольше. Леди Денхем продолжала говорить на ту же тему, но Шарлотта позволила себе предаться следующим размышлениям:

«Она скаредна и подла. Ничего столь дурного я не ожидала. Мистер Паркер говорил о ней чересчур мягко. Его суждениям, очевидно, доверять нельзя. Он слишком добросердечен, чтобы судить беспристрастно. И судить я должна сама. Ведь их деловая связь мешает ему видеть ясно. Он убедил ее принять участие в этом предприятии, а так как тут у них общая цель, он воображает, будто и в остальном она чувствует то же, что и он. Но она очень, очень подла. Я не вижу в ней ничего достойного. Бедная мисс Бреретон! И она толкает на подлости всех, кто ее окружает. Бедный сэр Эдвард и его сестра! Насколько природа располагала их к почтительности, я сказать не могу, но они вынуждены быть подлыми в своих заискиваниях перед ней. И я тоже подла, уделяя ей мое внимание, словно бы соглашаясь с ней. Вот так бывает, когда богатые люди не щепетильны».

Они продолжали идти рядом, пока к ним не присоединились остальные, покинув библиотеку, откуда следом за ними выскочил юный Уитби с пятью томиками под мышкой и кинулся к двуколке сэра Эдварда. Сэр же Эдвард подошел к Шарлотте со словами:

— Вы могли заметить, чем мы занимались. Моей сестре потребовался мой совет для выбора книг. У нас немало свободных часов, и мы много читаем. Я не принадлежу к запойным читателям романов. Хлам плебейских платных библиотек я презираю. Вы не услышите от меня рекомендаций этих детских фантазий, не содержащих ничего, кроме разрозненных принципов, не поддающихся амальгамированию. Или же пустопорожние сплетения заурядных событий, из которых невозможно извлечь сколько-нибудь полезных дедукций. Тщетно пропускали бы мы их через перегонный куб литературы! Мы не дистиллировали бы ничего, что могло бы обогатить науку. Я уверен, вы меня понимаете?

— Я в этом не вполне уверена. Но если вы опишете тот род романов, которые одобряете, полагаю, я получу более ясное представление.

— С величайшей охотой, прекрасная допросчица. Романы, мною одобряемые, это те, что представляют человеческую природу в ее величии; те, что показывают ее в неизмеримостях напряженного чувства; те, что демонстрируют развитие могучей страсти от начального зародыша первого впечатления к предельной энергии полунизверженного рассудка. Те, в которых мы видим, как сильная искра обольстительной женщины зажигает в душе мужчины пламень, толкающий его (хотя и с риском некоторых отступлений от строгой линии примитивных обязательностей) рискнуть всем, отважиться на все, достичь всего, лишь бы завоевать ее. Таковы произведения, которые я поглощаю с восторгом и, уповаю, имею право сказать — с истинным пониманием. Они предлагают великолепнейшие обрисовки высоких концепций, ничем не стесненных взглядов, безграничной пылкости, неукротимой решимости. И даже когда событие явно не в пользу благородным махинациям главного персонажа, могучего, всепобеждающего героя романа, оно оставляет нас исполненными великодушных чувств к нему. Наши сердца парализованы. Было бы псевдофилософично утверждать, будто блистательность его жизненного пути увлекает нас меньше, чем обыденные и скучные добродетели противостоящих ему персонажей. Наше одобрение последних всего лишь милостыня. Эти романы развивают примитивные способности сердца и не могут оспорить силу разума или принизить характер человека, наиболее противостоящего детским фантазиям.

— Если я поняла вас правильно, — сказала Шарлотта, — наши вкусы касательно романов не совпадают.

И тут им пришлось разойтись — мисс Денхем слишком устала от них всех, чтобы дольше оставаться в их обществе.

Правда заключалась в том, что сэр Эдвард, прикованный обстоятельствами к одному месту, прочел больше сентиментальных романов, чем пошло ему на пользу. Его воображением очень рано завладели те страстные и наиболее захватывающие страницы Ричардсона и авторов, пошедших по стопам Ричардсона, посвященные тому, как мужчина беспощадно преследует женщину вопреки всем общепринятым понятиям и приличиям. Они поглощали почти все часы его чтения и сформировали его характер. Слабость суждений, которую приходится объяснить тем, что природа не наделила его особо светлой головой, привела к тому, что во мнении сэра Эдварда внешние достоинства, сильный дух, находчивость и упорство злодея романа перевешивали его черные интриги и все его злодейства. По его убеждению, такие поступки знаменовали гений, пламя и чувство. Именно это поведение увлекало и воспламеняло его; и он всегда горячо желал им успеха и скорбел об их неудачах куда сильнее, чем могли бы вообразить создавшие их авторы.

Хотя многими своими идеями он был обязан чтению такого рода, было бы несправедливо сказать, будто ничего другого он не читал или что его манера речи не сложилась под влиянием более широкого знакомства с современной литературой. Он читал все эссе, все критические статьи и всю злободневную полемику. Однако та же дурная направленность, которая побуждала его извлекать лишь ложные нравственные принципы и одобрение пороков из историй посрамления этих пороков, и тут приводила к тому, что у наших самых почитаемых писателей он заимствовал только мудреные слова и запутанные фразы.

Заветнейшей целью жизни сэра Эдварда было стать соблазнителем. Из-за личных достоинств, какие он знал за собой, и талантов, им себе приписываемых, он считал это своим долгом. Он чувствовал, что создан быть опасным мужчиной, совершенно в духе Ловеласа. Самое имя «сэр Эдвард», думал он, таит в себе нечто завораживающее. Быть неизменно галантным и обходительным с прекрасным полом, изъясняться изящно с каждой миловидной девушкой было лишь простейшей частью роли, для которой он себя предназначил. Он был вправе (согласно его собственным взглядам на общество) при самом мимолетном знакомстве осыпать пышными комплиментами мисс Хейвуд или любую другую молодую женщину с претензией на миловидность. Однако для своих серьезных намерений он предназначил только Клару; соблазнить он собирался только Клару.

Соблазнение ее было решено твердо. Ее положение с любой стороны требовало этого. Она была его соперницей в расположении леди Денхем, она была юной, прелестной и зависимой. Он почти сразу усмотрел необходимость этого и уже давно с осторожным усердием старался завоевать ее сердце и возобладать над ее нравственными принципами. Клара видела его насквозь и ни в коей мере не намеревалась быть соблазненной. Однако она была с ним настолько терпелива, что укрепила тот намек на влюбленность, которую внушили ее чары. Но и самое большое пренебрежение не обескуражило бы сэра Эдварда. Он был надежно вооружен против любого предельно недвусмысленного изъявления презрительности или отвращения. Если ее не удастся покорить влюбленностью, он должен будет ее похитить. Он свое дело знал. Уже у него было много прикидок на этот случай. Буде он вынужден поступить так, то, разумеется, хотел придумать нечто новенькое, чтобы превзойти своих предшественников. И ему было очень любопытно удостовериться, не нашелся бы в окрестностях Тимбукту уединенный домик для помещения там Клары. Но, увы, состояние его кошелька не отвечало расходам, которых требовал столь мастерский стиль. Предусмотрительность вынуждала его предпочесть самый скромный способ погубления и опозоривания предмета его влюбленности более эффектным.