«В каком привлекательном свете это его выставляет», – подумала Элизабет.
– Такая чрезвычайно доброжелательная характеристика, – прошептала ее тетушка, когда они поднимались по лестнице, – как-то не вяжется с его отношением к нашему бедному приятелю.
– Возможно, нас обманули.
– Вряд ли; думаю, что эти сведения заслуживают доверия.
На верхнем этаже они сначала попали в просторную прихожую, а потом миссис Рейнольдс провела их в чистенькую гостиную, недавно обставленную с большей элегантностью и изысканностью, чем комнаты внизу, и сообщила, что все это было сделано только в угоду мисс Дарси, которой понравилась эта комната, когда она была в Пемберли последний раз.
– Он действительно хороший брат, – сказала Элизабет, подходя к одному из окон.
Миссис Рейнольдс уже предчувствовала, как обрадуется мисс Дарси, когда войдет в комнату.
– Таким он всегда и был, – добавила она. – Все, что может доставить удовольствие его сестре, будет сделано обязательно и безотлагательно. Он ничего для нее не пожалеет.
Им осталось посмотреть только картинную галерею и две-три большие спальни. В первой было много хороших картин, но Элизабет плохо разбиралась в живописи, поэтому от картин, подобных тем, которые уже видела внизу, она охотно перешла к созерцанию некоторых карандашных рисунков мисс Дарси, сюжеты которых были для нее интереснее и понятнее.
В галерее было много портретов членов семьи, но они содержали мало такого, на чем мог бы задержаться взгляд постороннего человека. Среди них Элизабет пыталась найти то единственное лицо, черты которого были ей знакомы. Наконец взгляд ее остановился – у портрета было поразительное сходство с мистером Дарси, на лице которого была и самая широкая улыбка, с которой – как она помнила – он часто на нее смотрел. Серьезно задумавшись, она постояла несколько минут перед портретом, а при выходе из галереи снова задержалась возле него. Миссис Рейнольдс довела до их сведения, что этот портрет был нарисован при жизни отца мистера Дарси.
Пожалуй, именно в этот момент в сердце Элизабет появилось к оригиналу этого портрета чувство более теплое, чем когда-либо за все время их знакомства. Похвала в его адрес из уст миссис Рейнольдс не была чем-то малозначимым. Разве есть что-то ценнее доброго слова умного слуги? И чуткий брат, и землевладелец, и хозяин! Сколько людей зависело в своем счастье от его опеки! Сколько радости или боли властен он был им причинить! Сколько добра или зла! Все, что рассказывала о мистере Дарси экономка, представляло его в выгодном свете, поэтому, стоя перед полотном, на котором он был изображен и с которого смотрел на нее немигающим взглядом, Элизабет уже с более глубокой, чем когда-либо, благодарностью вспомнила о его любви к ней, вспомнила его горячее признание и простила ему тот неуместный способ, которым он это признание сделал.
Осмотрев всю ту часть дома, которая была открытой для гостей, они спустились вниз и после прощания с экономкой были передоверены садовнику, который ждал их у входа в зал.
Когда они шли через лужайку к реке, Элизабет повернулась, чтобы снова посмотреть на дом; ее дядя и тетя тоже остановились, и пока первая терялась в догадках относительно возраста здания, с дороги, ведущей позади него к конюшням, появился сам его хозяин.
Их разделяли двадцать ярдов, и появление мистера Дарси было настолько неожиданным, что Элизабет не успела избежать его взгляда. В тот же миг их глаза встретились, а их щеки густо покраснели. Он вздрогнул и на мгновение замер от удивления, но, быстро оправившись, стал приближаться к компании и обратился к Элизабет – возможно, с небезупречным равнодушием, зато с безупречной вежливостью.
Она уже инстинктивно отвернулась, но остановилась при его приближении и выслушала вежливое приветствие со смущением, которое не могла преодолеть. Если первого появления мистера Дарси или его сходства с только увиденными портретами для спутников Элизы было недостаточно, чтобы убедиться, что это именно он и был, то это подтвердилось удивлением, которое появилось на лице садовника, когда тот увидел своего хозяина. Гардинеры стояли чуть поодаль, когда мистер Дарси разговаривал с их племянницей, которая от удивления и смущения не могла поднять на него глаза; поэтому они не слышали ответы на вежливые расспросы о здоровье ее семьи. Элизабет была поражена переменой его манер, которая произошла с тех пор, как они виделись в последний раз, ее неловкость росла с каждым его словом; ей не давала покоя мысль о неуместности появления здесь, поэтому те несколько минут, которые они провели вместе, были самыми трогательными минутами ее жизни. Мистер Дарси, казалось, был взволнован не меньше ее, его голосу явно не хватало привычной солидности; и он продолжал расспрашивать Элизабет о времени ее отъезда из Лонгберна так часто и так поспешно, что видно было – он просто пытается отвлечься от других мыслей и совсем других вопросов.
Наконец мистер Дарси замолчал, явно не зная, о чем говорить дальше. Помолчав так мгновение, он овладел собой, быстро попрощался и ушел.
После этого ее спутники присоединились к ней и выразили свое восхищение его прекрасной фигурой, но Элизабет уже ничего не слышала и молча шла за ними, поглощенная собственными чувствами. Стыд и раздражение переполняли ее. Как глупо и опрометчиво поступила она, приехав сюда. Каким странным показался, наверное, мистеру Дарси ее приезд! Ему могло показаться, что она сделала это нарочно! О, зачем она приехала сюда?! Почему он вернулся на день раньше?! Если бы только они ушли на десять минут раньше, то он уже не смог бы их увидеть, потому что видно было, что он только что приехал, только встал с лошади или выбрался из кареты. Неуместность этой встречи снова и снова заставляла ее густо краснеть. А его поведение настолько поразительно изменилось, – что бы это могло значить? Удивительно, что он вообще заговорил с ней – с такой учтивостью, да еще и о ее семье спрашивал! Никогда в жизни не видела она, чтобы в его манерах было так мало важности, еще никогда не говорил он с ней с такой нежностью, как во время этой неожиданной встречи. Какой разительный контраст представляло все это в его манерах во время их последней встречи в Розингсе, когда он вручал ей свое письмо! Элизабет не знала, что и думать и как все это объяснить.
Они вышли на прекрасную аллею, которая тянулась вдоль реки, каждый шаг открывал перед ними то живописную кручу, то замечательную панораму леса, к которому они приближались; но прошло некоторое время, прежде чем Элизабет возобновила способность все это осознавать. Она механически отвечала на обращения дядюшки и тетушки и даже пыталась поглядывать туда, куда они указывали, и не замечала почти ничего. Все ее мысли сосредоточились на той части Пемберли-Хауса – какой бы она ни была, – в которой мог находиться мистер Дарси. Ей очень хотелось знать, что сейчас происходит в его душе, что он о ней думает и любит ли он ее так же, как и раньше, – несмотря на все, что произошло. Возможно, он проявил вежливость потому, что чувствовал себя непринужденно, однако слышалось в его голосе что-то такое, что не было похожим на непринужденность. Ей трудно было сказать – болезненно или приятно было ему видеть ее, но она знала наверняка, что равнодушия он не испытывал.
Однако вскоре замечания спутников Элизабет относительно ее невнимательности привели ее в чувства, и она, наконец, осознала необходимость выглядеть более похожей на саму себя.
Они вошли в лес и, на некоторое время распрощавшись с рекой, поднялись на какое-то возвышение, где промежутки между деревьями позволяли видеть многочисленные живописные пейзажи долины, местами – ручьи, а также холмы напротив, многие из которых были покрыты лесом. Мистер Гардинер пожелал обойти вокруг всего парка, но тут же выразил опасения, что пешком сделать это вряд ли удастся. С ликующей улыбкой садовник сообщил им, что периметр парка составляет десять миль. На этом вопрос был закрыт, и они двинулись дальше по привычному маршруту, который со временем снова вывел – через лесистый крутой склон – к берегу реки на одном из узких ее участков. Компания пересекла ее по незатейливому мостику, сделанному в тон окружающему пейзажу. Это место выглядело не таким захватывающим, как те, где они уже успели побывать. Здесь долина «сжималась», превращаясь в овраг, в котором хватало места только для реки и узкой аллеи среди кустарников. Элизабет захотелось исследовать потайные уголки этой аллеи, однако когда они перешли через мостик и прикинули расстояние до дома, то миссис Гардинер, с которой ходок был не слишком хороший, дальше идти не смогла и думала лишь о том, чтобы как можно скорее вернуться к карете. Поэтому ее племяннице пришлось покориться, и они отправились к дому кратчайшим путем с противоположной стороны реки; но продвигались медленно, потому что мистер Гардинер очень любил рыбалку (хотя лишь изредка имел возможность удовлетворить эту свою страсть) и так увлекся наблюдением за форелью, которая время от времени шастала в воде, и разговорами с садовником об этой рыбе, что почти стоял на месте. Вот так они медленно двигались, пока опять не были крайне удивлены – а Элизабет не менее, чем в первый раз – появлением недалеко от них мистера Дарси, который шел им навстречу. С этой стороны реки аллея была менее затененной, чем с противоположной, именно поэтому они и смогли увидеть его еще до того, как он успел к ним подойти. На мгновение Элизабет показалось, что он пойдет по какой-то другой дорожке. Эта мысль не покидала ее, пока поворот аллеи скрывал его от их взглядов, но не успели они пройти этот поворот, как мистер Дарси вырос прямо перед ними. Она сразу же заметила, что он не потерял своей недавней вежливости; поэтому в ответ на его вежливость Элизабет начала выражать свой восторг красотами местности, но не успели слова «прекрасный» и «захватывающий» слететь из ее уст, как неожиданно в голову ей пришли неприятные воспоминания – она испугалась, что ее похвалу в адрес Пемберли могут неправильно понять, и, покраснев, замолчала.
