Лейка в руке садовника затряслась, и несколько капель священной влаги упали на пол.

– Да, пастырь. Клянусь Богом, я…

– Погоди клясться Богом, Йон, сын Софии, пожалей свою душу. Сатана сожрет ее, если ты врешь. А ты врешь, я знаю. Я изучал ботанику. На Священном дереве было яблоко. – Кай коснулся пальцем одной из веток. – Здесь остался обломок от плодоножки. Где плод, садовник?

Йон упал на колени, грохнув лейкой о каменный пол и расплескав священную воду.

– Пощадите, пастырь! – Садовник ткнулся шершавой лысиной в мокрое пятно на полу. – Простите меня, грешного! Не казните!

– Кто-то, кроме тебя, знает про яблоко? Чен? Епископ?

– Нет, пастырь.

– Вот и славно. Куда ты дел яблоко? Продал?

– Нет, клянусь!

– Опять клянешься?

– Да, клянусь Великим Джи, это правда! Я его не продавал!

– Что ж, тем лучше. Если хочешь избежать казни, отдай мне плод.

– У меня его нет.

– Где плод?!

– Я не знаю, пастырь! Это все ведьма! Я в тот день как раз собирался продемонстрировать плод епископу… Это был сюрприз, я боялся говорить про плод раньше, чем он созреет, чтобы не сглазить… Я вложил в это дерево столько труда и сил!.. Поливал и удобрял, молился, опылял цветки освященной кистью!.. Этот плод был для меня все равно что сын!.. А она все разрушила! Когда я увидел, что плод исчез, я решил вообще не признаваться, что он созрел!.. Тем более что епископ в тот день совсем слег, пришла только его жена. Я ничего не сказал ей. Я боялся, что меня прикажут казнить, раз я не уследил за Священным плодом…

– Расскажи подробно, как было дело.

– Это произошло две недели назад. Я украшал оранжерею к приходу епископа Сванура и его жены Юлфы. Собирался сообщить им благую весть – что у нас появился плод! На Блаженных Островах единственная плодоносящая яблоня – в королевской оранжерее, а теперь – и у нас! Ровно в полдень я услышал с улицы детский крик – такой звонкий, что он заглушал бой часов, – выглянул в окно и увидел женщину с младенцем. Я, естественно, пришел в изумление, ведь для новорожденных не сезон. Всем известно, что течка у женщин Чистых Холмов бывает в конце зимы. В середине лета они рожают, и к следующей зиме дети уже подрастают и самостоятельно ходят. Беспомощных младенцев зимой просто не бывает! Но этого женщина несла, запеленатого, на руках. Она свернула к Золотой церкви, и я… совершил чудовищный грех.

– Что ты сделал, садовник Йон?

– Я захотел увидеть зимнего младенца поближе. Мне стало любопытно, кто его мать. Я выбежал во двор и не запер дверь. Оставил Священную яблоню в открытой оранжерее.

По-прежнему стоя на коленях, садовник зажмурился. В уголках его глаз набухли две мутные маленькие слезинки и медленно покатились по шершавым, растрескавшимся щекам – как будто он выжал из себя последние капли влаги.

– И что же? Ты разглядел их?

– Да, пастырь, – не открывая глаз, сказал Йон. – Младенец был действительно новорожденный. Совсем грудничок. А женщина… То была ведьма. Анна. Ее еще не арестовали, но все уже к тому шло. От церкви ее уже отлучили. Ей было запрещено приближаться даже к подземной Церкви безродных, не говоря уж о Золотой, но Анна все равно подошла.

– Что было дальше, Йон, сын Софии?

– Она приоткрыла дверь и, убедившись, что внутри пусто, вошла в церковь вместе с младенцем. Исчадия ада, они не боялись Бога! Я сразу вернулся в оранжерею – но яблока уже не было. Она его забрала.

– Кто?

– Ведьма. Она выманила меня из оранжереи и похитила плод.

– Но ты же только что рассказал, что за ней последовал. И что ведьма на твоих глазах вошла в церковь. Как она могла в это же самое время похитить плод? Получается, это сделал кто-то другой?

Садовник открыл наконец глаза и уставился на Кая со смесью страха и удивления. Через несколько секунд удивление как будто впиталось в сухую, воспаленную конъюнктиву и остался один лишь страх.

– Вы испытываете меня, пастырь? Всем известно, что ведьма может находиться в двух местах сразу. Это сказано в «Магме ведьм».

Кай сделал глубокий вдох, наполняя легкие смрадом оранжереи. Потом медленно выпустил воздух, стараясь долгим и ровным выдохом задуть знакомый, непрошено вспыхнувший огонек раздражения. То было злобное, не приставшее игумену раздражение – не против садовника, а против себя самого, – которое Кай испытывал всякий раз, когда описанные в богословских трактатах сверхъестественные явления противоречили здравому смыслу или законам физики. Не то чтобы Кай не верил тому, что написано в «Магме ведьм». Просто некоторые пассажи он трактовал не буквально, а скорее как аллегорию, иносказание. Фраза «ведьма способна находиться в двух местах сразу» могла означать, что ее контроль над разумом завороженного необычайно силен. То есть образ ее отпечатан в сознании завороженного столь ярко и явственно, что, даже когда ведьма от него далеко, она все равно контролирует разум завороженного, словно стоит во плоти перед его внутренним взором.

Когда подобная трактовка сталкивалась с чьим-то наивным, неизвращенным доверием к Священному тексту, Кай чувствовал себя ущербным, неполноценным. Как будто он опять был семилетним подростком, усомнившимся в том, что кто-то знает ответы на все вопросы, и слышал голос матери, причитавшей: «В тебе недостаточно веры, боженька от тебя отвернется». Как будто он опять был десятилетним студентом, с воодушевлением изучавшим естественные науки, а мать разочарованно говорила: «Ты читаешь книги еретиков. Ты отворачиваешься от боженьки». Как будто он опять был одиннадцатилетним выпускником университета, мучительно выбиравшим, кем быть: ученым или священником. Как будто он стал священником лишь для того, чтобы доказать и себе, и матери, что он не отвернулся от боженьки, а боженька – от него.

– Да, я тебя испытывал, Йон. Хорошо, что ты знаешь текст «Магмы ведьм». Так и быть, я дам тебе возможность избежать казни…

– Спасибо, пастырь, благослови вас Господь! – Садовник попытался поцеловать сапог Кая, но тот отдернул ногу.

– …но для этого ты должен кое-что сделать.

– Что, пастырь? Я сделаю что угодно! Готов носить необработанную власяницу на голое тело! Поститься всю жизнь! Молиться денно и нощно!..

– Не надо поститься, молиться и носить власяницу, – устало ответил Кай. – Раз яблока нет, отдай мне все остальное.

– Не понял… что остальное, пастырь?

– Капусту, свеклу, морковь, картошку… Ты должен отдать мне свой урожай и никому об этом не говорить. Бегонию и фикусы можешь себе оставить.

– Но… пастырь… – Садовник вытаращил глаза с сеткой полопавшихся сосудов. – Как же я объясню старосте Чену, куда исчезли все овощи?!

– Мне все равно. – Кай пожал плечами. – Скажи, что ведьма украла.

– Но она же сидит в темнице! Это все знают!

– И что с того? Все знают, что она может находиться в двух местах сразу.

Когда Кай приблизился к загону, боевые муры заволновались и выстроились шеренгами в стойлах, угрожающе скалясь, клацая жвалами и всем своим видом показывая, что они намерены защищать родное стадо от чужака.

– Твоя одежда пахнет твоим муром, – сказал стремянный. – Боевые муры от этого с ума сходят. А рабочие-копатели сейчас вообще разнесут муравник к чертям. Мы ж рабочих наших специально натаскиваем, чтоб они, как учуют запах чужого стада, сразу же шли в атаку.

– Зачем рабочим идти в атаку? – удивился Кай.

– Ну а как еще их заставишь копать? – в свою очередь удивился стремянный. – Они ж только запахи понимают. Если нужно быстро прорыть траншею, допустим, в подземный грот, мы в том гроте чужими феромонами капнем, и рабочие тогда впадут в ярость и сразу же лаз проделают. У меня в муравнике любые феромоны имеются, от всех стад со всех островов.

– И кальдерские? – нахмурился Кай.

– Теперь и кальдерские, – ухмыльнулся стремянный. – Вчера нацедили… В общем, на, надень вот. – Он снял с себя и накинул на плечи Каю плащ, пропахший мурами Чистых Холмов.