| He could now assure Lucie that her husband was no longer confined alone, but was mixed with the general body of prisoners; he saw her husband weekly, and brought sweet messages to her, straight from his lips; sometimes her husband himself sent a letter to her (though never by the Doctor's hand), but she was not permitted to write to him: for, among the many wild suspicions of plots in the prisons, the wildest of all pointed at emigrants who were known to have made friends or permanent connections abroad. | Таким образом он мог сам убедиться и уверить Люси, что ее муж сейчас уже не в одиночном заключении, а в большой общей камере, где много других узников. Он видел его каждую неделю и, приходя домой, передавал Люси привет от мужа, непосредственно из его уст, слова, которые он слышал от него только что; она даже иногда получала письма от Чарльза (только не через доктора, а по почте), но ей не разрешалось писать ему, потому что все, кто попадал в тюрьму, подозревались в заговорах, но самые нелепые и чудовищные преступления приписывались эмигрантам, у которых были друзья или знакомые за границей. | | This new life of the Doctor's was an anxious life, no doubt; still, the sagacious Mr. Lorry saw that there was a new sustaining pride in it. | Конечно, доктору приходилось нелегко, и жизнь его была полна тревог и забот; и все же мудрому мистеру Лорри казалось, что у него последнее время появилось какое-то чувство гордости, которое поддерживало и воодушевляло его. | | Nothing unbecoming tinged the pride; it was a natural and worthy one; but he observed it as a curiosity. | Это была вполне оправданная, законная гордость, в ней не было ничего недостойного; и мистер Лорри наблюдал ее не без любопытства. | | The Doctor knew, that up to that time, his imprisonment had been associated in the minds of his daughter and his friend, with his personal affliction, deprivation, and weakness. | Доктор, конечно, сознавал, что его долголетнее заключение представлялось до сих пор его дочери и другу бессмысленным бедствием, которое лишило его разума, разрушило его здоровье. | | Now that this was changed, and he knew himself to be invested through that old trial with forces to which they both looked for Charles's ultimate safety and deliverance, he became so far exalted by the change, that he took the lead and direction, and required them as the weak, to trust to him as the strong. | Но теперь все изменилось - именно это страшное испытание облекло его той силой, на которую оба они сейчас возлагали все надежды, ибо только эта сила и могла выручить Чарльза, вырвать его из когтей смерти. Доктор Манетт был так горд этим, что и с ними он теперь держался иначе, - они были беспомощны и слабы, а он поддерживал, ободрял их и требовал, чтобы они во всем положились на него. | | The preceding relative positions of himself and Lucie were reversed, yet only as the liveliest gratitude and affection could reverse them, for he could have had no pride but in rendering some service to her who had rendered so much to him. | Прежде он всегда опирался на Люси, а теперь они как будто поменялись ролями, но с какой признательностью и с какой любовью он взял на себя ее роль: ведь она так много для него сделала - наконец и он может что-то для нее сделать. | | "All curious to see," thought Mr. Lorry, in his amiably shrewd way, "but all natural and right; so, take the lead, my dear friend, and keep it; it couldn't be in better hands." | "Да, любопытно наблюдать; но так оно и должно быть, - благожелательно думал мудрый мистер Лорри, - вы, друг мой, стали теперь главой и опорой семьи, вот и хорошо, более надежной опоры нечего и желать". | | But, though the Doctor tried hard, and never ceased trying, to get Charles Darnay set at liberty, or at least to get him brought to trial, the public current of the time set too strong and fast for him. | Но как ни старался доктор, какие только шаги не предпринимал, чтобы добиться освобождения Чарльза или хотя бы разбирательства его дела в суде, - время было против него, атмосфера с каждым днем становилась все более накаленной. | | The new era began; the king was tried, doomed, and beheaded; the Republic of Liberty, Equality, Fraternity, or Death, declared for victory or death against the world in arms; the black flag waved night and day from the great towers of Notre Dame; three hundred thousand men, summoned to rise against the tyrants of the earth, rose from all the varying soils of France, as if the dragon's teeth had been sown broadcast, and had yielded fruit equally on hill and plain, on rock, in gravel, and alluvial mud, under the bright sky of the South and under the clouds of the North, in fell and forest, in the vineyards and the olive-grounds and among the cropped grass and the stubble of the corn, along the fruitful banks of the broad rivers, and in the sand of the sea-shore. | Наступила новая эра[51]: короля судили, вынесли ему смертный приговор и казнили[52]. Республика, несущая Свободу, Братство, Равенство или Смерть, бросила вызов ополчившемуся против нее миру, решив победить или умереть; над высокими башнями Нотр-Дам день и ночь реяло черное знамя; триста тысяч человек вступили в ряды войск, готовившихся в поход против тиранов во всем мире; как будто драконовы зубы, посеянные на французской земле, дали обильные всходы всюду, куда они ни упали, и поднялись по всему краю, - на равнинах и горах, на песке, на скалах и на заливных лугах, под солнечным небом Юга и угрюмо нависшими тучами Севера, в лесах и болотах, в виноградниках и оливковых рощах, на скошенных лугах и истоптанном жнивье, на плодородных берегах рек и пустынном морском побережье. | | What private solicitude could rear itself against the deluge of the Year One of Liberty-the deluge rising from below, not falling from above, and with the windows of Heaven shut, not opened! | До человека ли с его личным горем было этой бушующей стихии Первого года Свободы, стихии, хлынувшей не из тверди небесной, а из разверзшейся бездны, от коей отвратились небеса. | | There was no pause, no pity, no peace, no interval of relenting rest, no measurement of time. | Ни отдыха, ни передышки, ни жалости, ни колебаний, ни даже счета времени не существовало в те дни. | | Though days and nights circled as regularly as when time was young, and the evening and morning were the first day, other count of time there was none. | И хотя дни и ночи чередовались по-прежнему, в том же неизменном круговороте, как и в первозданные времена, когда ночь впервые сменилась утром и наступил первый день, люди потеряли им счет. | | Hold of it was lost in the raging fever of a nation, as it is in the fever of one patient. | Страна, охваченная буйной горячкой, утратила представление о времени, словно горячечный больной, впавший в беспамятство. | | Now, breaking the unnatural silence of a whole city, the executioner showed the people the head of the king-and now, it seemed almost in the same breath, the head of his fair wife which had had eight weary months of imprisoned widowhood and misery, to turn it grey. | Вот, в мертвой тишине затаившего дыхание города, палач показывает толпе голову короля, и кажется, не прошло и мгновенья, как ей уже показывают голову красавицы королевы[53], а она восемь месяцев томилась в тюремных стенах и за время своего вдовства успела поседеть от горя. | | And yet, observing the strange law of contradiction which obtains in all such cases, the time was long, while it flamed by so fast. | И, однако, по какому-то непостижимому противоречию, которому подчиняются подобные явления, время, проносившееся ураганом, казалось, едва двигалось. | |
