Именно тогда, ребёнком, она пообещала себе, что у Гера будет хорошее, настоящее детство. И начала фанатично, очень старательно учиться, чтобы поскорее вырасти и суметь помочь маме с деньгами.
В кухню Чарген вернулась, аккуратно ступая на цыпочках – пол действительно оказался грязным, а никакую обувь ей не дали, даже временную. Двигалась на запах – одуряющий, напрочь лишающий воли запах еды. Старика на кухне не нашлось, у плиты возился Шешель. Пиджак его висел на спинке стула, рукава белой рубашки были небрежно закатаны, а вот кобура оставалась на месте, и всё вместе это выглядело… странно. Как будто он не еду готовил, а страшный яд для врагов.
Но даже если яд, пахло сногсшибательно. Наверное, потому, что Чарген последний раз ела на дирижабле перед посадкой в Норке, то есть почти сутки назад.
Чаре подумалось, что, если господин Сыщик всегда столь регулярно питался, это исчерпывающе объясняло его худобу. Где уж тут набрать веса! И сама она, наверное, за время общения с ним сбросит пяток килограммов – не то от беготни, не то от голода, не то от нервов. И это плохо, потому что собственная фигура женщину устраивала – уже хотя бы потому, что устраивала тех мужчин, с которыми приходилось иметь дело.
– Бинты, – заметив её появление, Шешель кивнул на появившийся на столе деревянный ящичек, выключил плиту под сковородой и под как раз закипевшим чайником.
Пока следовательзаваривал чай или что-то вроде, Чара знакомилась с содержимым домашней аптечки. Знакомство не порадовало: пузырьков и баночек там была уйма, но подписаны все оказалисьна регидонском. Бинты-то она, конечно, опознала, но хотелось бы намазать под них что-нибудь полезное…
– Или уже не надо? – озадачился Стеван, заметив, как она вяло перебирает бутылки.
– Надо. Но я не понимаю по-регидонски, сейчас как чем-нибудь намажу…
Следователь окинул её выразительным насмешливым взглядом, тщательно вытер руки полотенцем и с грохотом подтащил стул со своим пиджаком поближе.
– Ладно, не мучайся, окажу тебе первую помощь, – решил он и уселся. – Давай сюда свои страшные раны.
Кокетничать и изображать невинную деву прошлого века, для которой прикосновение постороннего мужчины ах как стыдно и ой никак не возможно, Чарген не стала. Положила ноги добровольному помощнику на колени и расслабленно откинулась на дверцу шкафа.
Удерживая правую стопу за пятку, Шешель приподнял её повыше, повернул так, чтобы попадало больше света, принялся с интересом разглядывать.
– Больно? – спросил, пару раз нажав на какие-то точки.
– Больно, – поморщившись, согласилась Чара. – Всё плохо?
– Да нет, не очень, – спокойно пожал плечами следователь, повращал ступню, помял. Чарген морщилась, но терпела – хоть было больно, но ещё и приятно, руки у негооказались очень тёплыми, а после ледяной воды вовсе казалисьгорячими. – Если ты не орёшь и не плачешь, значит, ничего серьёзного нет, – подытожил он, опять пристроил её ногу на собственномколене и выбрал из пузырьков один.
– А вдруг я терпеливая?
– Да какая бы ни была терпеливая, когда мнут перелом или сильный ушиб – взвоешь, – хмыкнул следователь.
Он взял кусок ваты, намочил густой, резко пахнущей жижей грязно-зелёного цвета и принялся смазывать стопу целиком. Множество мелких царапин сразу начало жутко саднить, но Чарген лишь скрипнула зубами, со свистом втянув сквозь них воздух, и прикрыла глаза.
Шешель неопределённо хмыкнул, поднял ногу за пятку и подул на ранки, почти как мама в детстве. Чара тут же распахнула глаза и уставилась на него в растерянности, недоверчиво. Однако следователь сохранял прежнюю невозмутимость, словно ничего этакого он сейчас не делал. Наложив поверх мази тонкий слой ваты, он принялся сноровисто бинтовать. Ловко, быстро, плотно, но нетуго – у самой Чарген бы точно так аккуратно не вышло
– И ты ещё удивляешься, почему я считаю тебя хорошим! – не удержалась от улыбки Чара. Немного склонила голову к плечу и вот так, искоса, принялась наблюдать за следователем – спокойным, расслабленным. Каким-то… удивительно домашним сейчас, вот в этой рубашке с закатанными рукавами. – Даже, наверное, замечательный, хотя и стараешься этого не показывать, – тихо заметила себе под нос, но собеседник, конечно, услышал.
– Никому об этом не рассказывай, – отозвался Шешельи взялся за вторую её ногу. – А вообще, можешь и рассказать, всё равно не поверят.
– Значит, амплуа циничного и язвительного сыщика – плод долгой работы? – задумчиво спросила Чарген. – От кого прячешься?
– Погоди, дай-ка угадаю… Сейчас ты начнёшь рассказывать мне про детские травмы, их последствия для моего скорбного разума и способы их преодоления, – усмехнулся следователь. – Откуда вы все берёте эти глупости? И почему я обязательно должен прятаться?
– Ну… как-то не вяжется вот это всё с прежним образом, – она широко повела рукой.
– Мне оставить тебя разбираться с лекарствами самостоятельно? – Стеван насмешливо вскинул брови. – Имей в виду, если ты на самом деле настроена поговорить о моих несчастьях и проблемах, я так и сделаю.
– Ну проблемы или нет – этого я не знаю, всё-таки я не врач, – тут же пошла на попятную Чарген. – Но я не вижу другой причины, которая могла бы подтолкнуть тебя к оказанию вот такой помощи, кроме искреннего человеческого сочувствия. Да и до этого… ты, конечно, порой поступаешь и высказываешься очень резко, но отвечаешь на вопросы, заботишься, оберегаешь. По-моему, это совершенно нормально и очень по-человечески. Сложно, знаешь ли, тебя с таким отношением ко мне считать плохим…
– Милое дитя, я, конечно, согласен, что большинство людей – порывистые идиоты, которые сначала делают, а потом думают, и то не всегда, – с иронией проговорил Шешель, опять берясь за бинт. – Но причислять себя к этому большинству категорически не согласен. Да и о твоих способностях был лучшего мнения. А если подумать?
– Не знаю. Я устала и не могу думать, – проговорила она, вновь прикрывая глаза. – Объясни, раз ты и до этого не считал зазорным рассказать мне, что происходит.
– Это логично и разумно, – спокойно отозвался Стеван. – Я же объяснял, мне нужно доставить артефакт в Ольбад в целости и сохранности. Артефакт привязан к тебе, значит, либо тебя надо убить и забрать его, либо везти вас вдвоём. Убить – слишком радикально, я к таким мерам стараюсь прибегать только в крайнем случае. А если не убивать, то разумно добиться от тебя добровольного всестороннего содействия: здесь и так слишком много проблем и противников, чтобы записывать в них ещё и тебя.
– Ну и как всё это объясняет твою заботу? Ты же знаешь, что я и так никуда не денусь – некуда мне бежать.
– Легко. Исполнительному дураку или человеку военному достаточно просто приказать, а ты явно натура деятельная и решительная. И боги знают, что ты решишь, если не будешь понимать, что происходит. Если обращаться с тобой плохо и грубо, запугивать и обижать, ты вполне можешь попытаться удрать при первой же возможности, уже хотя бы для того, чтобы избавиться от неприятного общества мерзкого сыскаря. Ну и зачем мне целенаправленно усложнять себе жизнь, если гораздо проще проявить к тебе немного необременительной заботы и человечности?
– Вот видишь, ты только что аргументированно подтвердил, что ты и правда хороший, – не удержалась от улыбки Чара. – Уже хотя бы потому, что понимаешь, почему людям нужна забота и что такое человечность.
– Ах вот оно что! – насмешливо протянул следователь. – У нас с тобой, значит, расхождение в терминологии.
– Почему?
– Потому что у нормальных людей хорошим считается тот, кто помогает искренне и от души, а не ради собственной выгоды.
– Словоблудие, – недовольно проворчала Чара. – Выгода в любом случае есть, хотя бы моральная от осознания собственной доброты, а у тебя выходит честнее.
С этим спорить Шешель уже не стал, только тихо рассмеялся в ответ. За время разговора он успел закончить с ногой пациентки, убрать аптечку и начать накрывать на стол. Что, впрочем, особых усилий не потребовало и много времени не заняло. Следователь выставил сковородку, одну тарелку идве разновеликих посудины под чай: для Чары изящную широкую чашечку, для себя – кажется, вообще бульонницу. Когдаон отвернулся, чтобы взять чайник, Чарген спешно поменяла ёмкостиместами.
