– О том, куда я лечу, я узнала в дирижабле, – проворчала Чарген. – Расскажи, всё равно идти долго.

– Ладно. Значит, слушай, расклад такой…

Не зря Норкне понравился Чаре с первого взгляда. Со второго он не нравился ещё больше, а с третьего, более пристального, вызвал навязчивоежелание вернуться домой вот прямо сейчас.

Официальная власть в городе значила не так уж много. То есть что-то и для кого-то она, конечно, решала, но в основном для простых граждан, работяг, которые жили и работали в этих бесчисленных огромных зданиях. Реальная же власть находилась в руках кланов – больших группировок, каждая со своим главой, которые управляли денежными потоками. И преступный мир, и вполне законопослушные предприятия – всё находилось в одних и тех же руках.

Норк был поделен на сферы влияния, насколько Стеван знал, пятью крупными кланами. Была ещё парочка мелких, но почему их не смяли и не сожрали более сильные соседи и почему вообще их именно столько, он мог только предполагать, потому что в этот вопрос никогда не углублялся, необходимости не было.

– Вот те трое, которые стреляли, точно из какого-то клана, – добавил Шешель. – Правда, из какого – понятия не имею, их не так-то просто различить, это знать надо.

– Какой ужас, – поёжилась Чара. – Как они тут живут?

– Да как обычно, – спокойно отмахнулся следователь. – То есть оно, конечно, довольно криво всё и очень далеко от идеала, но не настолько плохо, как ты думаешь. По сути, это те же удельные местечковые князья из периода раздробленности Ольбада. Вся полнота власти в руках единственного человека, мало связанного законами, так что жизнь его подданных полностью зависит от личных качеств правителя. От них всегда многое зависит, но здесь особенно.

– Князья преступников казнили.

– Это если преступники не работали на них, – усмехнулся Шешель. – Ну смотри, такая проблема, как торговля людьми для нелегальных работ или тех же борделей. В Беряне этого нет? Да если бы! Мы с этим боремся, и очень старательно, и по всем фронтам, но полностью решить её не удаётся уже много лет. Здесь же подобные вещи контролируется главами кланов. И если в одном месте это выливается в полное беззаконие, то в другом – всё, может, посправедливей, чем у нас. Например, у одного из глав есть жёсткий принцип: ни при каких обстоятельствах не трогать детей. И если у нас, несмотря ни на какие законы, никто от этого не застрахован, то здесь можно быть уверенным: принцип будет выполняться. Потому что закон официальный всегда гораздо мягче вот такого неофициального. А здесь один раз поймали за руку, перерезали полсотни причастных, включая тех, кто знал, но не заявил, и в следующий раз желающих уже не найдётся. Жестоко? Жестоко. Работает? Работает.

– Слушай, ты точно следователь, а? – покосилась на него Чара. – Ты должен быть справедливым и благородным! Законы защищать!

– Пф-ф! – пренебрежительно фыркнул он. – В мои должностные обязанности входит расследование преступлений, в крайнем случае – их предотвращение и защита мирных граждан. А благородство – это к старой аристократии, вот им по статусу положено.

– Что, и действительно такие существуют? Ну, прям настоящие, благородные аристократы?

– Случается, – усмехнулся Шешель.

– Покажешь, когда вернёмся? – само собой вырвалось у Чарген. – Я думала, они только в сказках и встречаются…

– Покажу, – неожиданно спокойно согласился он. – Я нескольких знаю. Кое у кого – вообще случай клинический до полной сказочности.

– Как это?

– Сказочные идиоты, – рассмеялся Стеван. – Да нет, про идиотов это шутка, конечно, – вдруг исправился он. – Но степень благородства – действительно, почти как в сказках. – Шешель хмыкнул, пару секунд помолчал, а потом с иронией продолжил: – А вообще, знаешь… Да чтоб мне посереть! Если подумать, их, благородных, в Беряне не так уж мало. Правда, в основном в офицерской среде, они там могут себе это позволить.

– А ты что, нет?

– В лучшем случае порядочность, – хмыкнул Шешель. – И то по большим праздникам.

Чарген так и не поняла, насколько следователь был серьёзен, а где – шутил. Но уточнять на всякий случай не стала, ну его.

Вместо этого она страдальчески пробормотала, опять вляпавшись в какую-то грязь в потёмках:

– Да когда мы уже придём?!

– Топай, топай. В конце тебя ждёт горячий душ, еда и, возможно, какая-нибудь обувь. Если повезёт.

– Если повезёт? А куда мы вообще идём? Почему нельзя официально попросить помощи, ты же следователь!

– Посольство далеко, и прямо перед ним нас и поймают, потому что одинокой девушке в чужой стране действительно больше некуда обратиться за помощью и там тебя будут ждать. Официальные каналы вообще очень плохи тем, что их легко отследить. Не хватало нам ещё подёргать за хвост местную контрразведку! Так что – тихо воспользуемся неофициальными.

– Ну ладно, а почему мы идём по тёмным подворотням? Неужели тут нет другой дороги? Или это обязательная часть неофициальных каналов – должно быть грязно, темно и противно?

– Интересная идея, – хмыкнул Шешель. – Нет, просто по освещённым улицам ходит местная стража, которая наверняка нами заинтересуется.

– А если нами заинтересуются какие-нибудь грабители? Это что, лучше? – не поняла Чара.

– С ними проще договориться, – заявилШешель.

– Ты это серьёзно сейчас?

– Стражу можно предложить только деньги, а если вдруг попадётся честный – то вообще ничего. А против грабителя у меня есть пистолет.

– Думаешь, у него нет?

– Цветочек, ты же умная девочка. Ну как можно настолько прямо и грубо ставить под сомнения достоинства и способности своего кавалера? – с весёлым укором протянул Стеван. – Кавалер расстроится, будет переживать, станет только хуже.

– Ты не кавалер, ты мой билет домой. А документы надо проверять!

– Не отходя от кассы, так что ты в любом случае опоздала, – отмахнулся следователь. – Но всё же какой потрясающий цинизм в столь юном возрасте! Начинаю думать, что Ралевичу повезло так быстро и легко умереть.

– Я не собиралась его убивать! – возразила Чарген. – Вообще никак – ни быстро, ни медленно.

– Какие твои годы, вы только поженились! – усмехнулся Шешель. – Что, неужели планировала так и жить долго и счастливо с этим… как ты его назвала, индюком?

– Нет, – проворчала она, ощущая, что ступает на очень тонкий лёд. – Я надеялась найти вариант получше и тогда развестись. В крайнем случае, родить ему наследника, а потом подливать какое-нибудь средство, чтобы отбить всякое желание делить со мной постель.

– Страшная женщина! – с отчётливыми нотками восхищения проговорил следователь.

Показалось или правда поверил? Чара очень надеялась на второе.

– Я никого не просила подбрасывать меня при рождении в приют.

Шешельв ответ как-то неопределённо хмыкнул, и разговор на этом прервался.

Повисшее молчание вызвало у Чарген противоречивые эмоции. С одной стороны, следователь перестал задавать вопросы и нервировать перспективой разоблачения. И это безусловно было хорошо, потому что Чару и так навязчиво преследовало ощущение, что он давно догадался о её обмане, просто сейчас, пока они в одной лодке, ему не хочется тратить время и нервы на препирательства.

Но с другой стороны, сам этот разговор, манера общения собеседника приводили её в восторг. Хотелось говорить и говорить, без разницы о чём, можно вообще без предмета, только ради процесса пикировки.

Зря она беспокоилась, что забудет, какая она под всеми своими масками. Вот в этом лёгком, непринуждённом общении вся шелуха удивительно легко слезала. Может, потому, что у Чарген не было достаточно времени, чтобы хорошо продумать линию поведения с этим человеком, может – дело было в каких-то особенных свойствах его характера. Может, у него талант такой, вытаскивать из окружающих людей подлинную суть? Наверное, очень полезное качество в работе.