О разнообразии методов живописи
В 1620–1630 годы маркиз Винченцо Джустиниани, купец, интеллектуал и увлеченный собиратель шедевров Караваджо, разрабатывает систему, согласно которой методы живописи делятся на двенадцать типов. Данный трактат – результат теоретических разработок, начало которым было положено еще в конце XVI века, и на протяжении всего XVII века он будет служить пособием для художников. Изучение этой классификации позволяет проследить разные ступени развития карьеры художника и понять ту систему, с которой пришлось столкнуться Меризи и которую он смог превзойти, благодаря своему оригинальному видению искусства.
На самую нижнюю ступень этой иерархии Джустиниани помещает «рисование методом напыления», то есть с использованием трафарета, на котором мелкими дырочками пунктиром намечен уже готовый рисунок. Этот тип живописной техники исключает творческий элемент: художник занимается всего лишь раскрашиванием форм, выполненных другими.
Не сильно отличается от вышеописанного метод «копирования с других полотен», получивший широкое распространение на рынке. Приобретение копии известной картины отнюдь не порицалось, более того, художники даже соревновались, чья копия удалась лучше. Если копия была неотличима от оригинала, то ее автор пользовался всеобщим уважением и получал щедрое денежное вознаграждение за свою работу.
Третья разновидность заключалась в копировании, или «рисовании карандашом, акварелью, пером того, что реальный мир являет нашему взору». Идеальный вариант в данном случае – упражняться в копировании античных статуй и произведений выдающихся авторов.
Четвертый метод состоит в «умении изображать конкретных людей», то есть писать портреты, добиваясь подобия черт лица, одежд, позы, «согласно принципам симметрии». Этот жанр особенно хорошо удавался молодому Караваджо, по мнению многих его биографов. Однако похвалу со стороны Джустиниани художник заслужил благодаря успехам в другом методе – «рисовании цветов, что есть занятие нелегкое и требующее большой усидчивости».
Караваджо довольно скоро пробует себя также в области перспективы и пейзажа – именно благодаря этому жанру прославились Тициан, Рафаэль, Карраччи, Гвидо Рени. И наконец, наш художник пробует себя в самом сложном жанре – гротесках: здесь автор должен одинаково хорошо знать как наследие классиков, так и современные техники, уметь обращаться с пространством, пропорциями, цветом. Создание гротесков – это вершина мастерства, визитная карточка настоящего, универсального художника.
Еще одной ступенью классификации Джустиниани являются изображения сражений и бушующего моря, которые показывают умение живописца передать движение, разнообразие фигур.
Десятое место принадлежит «рисованию в оригинальной манере, то есть когда художник, имеющий большой опыт в рисунке и колористике, создает полотно одними лишь усилиями своей фантазии, не имея перед глазами никакого объекта» – к подобным авторам относятся Бароччи и Кавалер д’Арпино.
Следом идет метод живописи «с присутствием объекта». Однако недостаточно в данной ситуации достоверно передать изображаемый предмет, нужно также продемонстрировать правильное владение светом, пропорциями – образцом в этом считались фламандцы.
Венчает эту классификацию метод, сочетающий в себе два последних – «рисование с натуры в оригинальной манере». В этом жанре одинаково преуспели как Караваджо, так и Аннибале Карраччи, с той разницей, что первый больше акцентируется на натуре, второй же, наоборот, ставит оригинальную манеру во главу угла. Однако же у обоих живописцев мы находим совершенство рисунка, цвето- и светопередачи.
Юноша с другой планеты
«Больного Вакха» сложно вписать в какую-либо классификацию. Его нельзя назвать натюрмортом, хотя мастерство, с которым написаны персики и виноградная лоза на столе, не может не поражать. В то же время это и не портрет – ничто не позволяет нам узнать в изображаемом субъекте реального человека. Отсутствует здесь и религиозная подоплека – на картине нет образов святых, не соблюдаются характерные для данного жанра каноны. Юноша, предстающий перед нами, несомненно Вакх, однако, если вглядеться повнимательнее, смысл этого полотна окажется гораздо более сложным и богатым.
Вакх держит в руках виноградную гроздь, на голове у него венок из плюща: эти элементы показывают знакомство автора с «Иконологией» Чезаре Рипа – трактатом, регулирующим использование аллегории в живописи. Виноград – символ любовной страсти и вожделения, потому как вино «вызывает внутри жар и рождает вожделенные мысли». Плющ растет, обвивая собой другие деревья – точно так же тела любовников сливаются в экстазе. Но есть у этих элементов и другой, религиозный подтекст: виноград вызывает ассоциации с вином, поданным апостолам из рук Христа во время Тайной вечери; плющ – отсылка к Крестному пути и страстям Христовым: нельзя вырвать это растение без усилий и страданий. Для своего римского дебюта Караваджо не мог выбрать более противоречивый образ, который может быть интерпретирован и как языческое божество, и одновременно как аллегория Иисуса Христа.
Помимо присутствия двух указанных атрибутов, с Вакхом связан также определенный сюжет – на картинах он обычно предается чувственным удовольствиям, массовым празднествам, оргиям, которые столь созвучны его бурному темпераменту. Совсем иная атмосфера окружает рассматриваемого нами персонажа – она проникнута не развратом, а скорее – грустью. Вакх, томно склонивший голову и приподнявший локоть, своей позой напоминает микеланджеловские обнаженные фигуры из Сикстинской капеллы. Кто-то усмотрел в «Вакхе» влияние эскиза Сибиллы руки Петерцано или статуй того же Микеланджело, выполненных для дворца Барджелло во Флоренции. Так или иначе скучающий бог у Караваджо предстает в странной и неудобной позе на фоне каменной плиты, которая придает глубину изображению. Есть весьма интересное объяснение этой необычной композиции: в действительности Вакх – это автопортрет художника, изображающего себя в зеркале. Доказательства этой гипотезы мы находим у Бальоне. Он пишет, что Меризи в те годы «создал несколько картин-портретов в зеркале, первым из которых стал Вакх с гроздью винограда». Действительно, в чертах юноши есть портретное сходство с самим Караваджо, если опираться на свидетельства современников. Это уже не первый пример в истории живописи, когда автор себя изображает спиной, с головой, повернутой к зрителю – казалось бы, всё предельно ясно, однако есть еще одно несоответствие. Художники имели обыкновение изображать себя в виде Аполлона, но никак не в обличье Вакха – перед нами определенно загадка, нечто большее, нежели просто автопортрет меланхоличного художника.
Юноша готовится оторвать от грозди виноградину и поднести ее ко рту. Однако мы уже заранее ощущаем, что это не принесет ему удовлетворения. Его улыбка необычна, она как бы на грани смущения и болевой гримасы. Трудно предположить, что скрывает этот вопрошающий и томный взгляд. Необычен и цвет кожи Вакха – желто-зеленоватый, он повторяет цвет винограда, так что юноша кажется инопланетным гостем. Синеватые губы перекликаются с цветом пояса, обвивающего его талию. Эта картина крайне заинтересовала медиков, которые предположили, что Караваджо хотел изобразить со всеми анатомическими подробностями подростка, злоупотребляющего алкоголем и больного гепатитом или же испытывающего асфиксию в результате перенесенной травмы.
Известно, что в момент создания этого полотна Меризи находился в больнице с травмой ноги – возможно, картина была написана в мастерской Кавалера д’Арпино незадолго до госпитализации или же непосредственно в больничной палате. В пользу последнего предположения говорит следующая деталь: одна нога Вакха согнута в колене, другая же вытянута под столом – это единственное положение, в котором в тот момент мог находиться наш художник, лежа в постели и не имея возможности полноценно двигать обеими ногами. Караваджо создает беспрецедентную композицию, наблюдает в зеркале свою болевую гримасу и рисует ее с натуры, демонстрируя невиданный талант. Его Вакх – это и автопортрет с натуры, и многослойная и противоречивая аллегория, невиданный ранее образ, порождающий море интерпретаций. С виду картина может показаться вполне каноничной комбинацией очевидных и ожидаемых элементов, но внимательному взору окажутся доступны неожиданные, обманчивые в своей простоте детали, истинный смысл которых еще не удалось объяснить ни в одном исследовании.
