Если днем поведение мистера Уинкля казалось необъяснимым, то сейчас, когда под наплывом чувств и своей доли вина — одной из шести бутылок — он начал прощаться с другом, оно стало романтическим и торжественным. Он выждал, пока удалились мистер Тапмен и мистер Снодграсс, схватил руку мистера Пиквика и горячо пожал, выражая всей своей физиономией твердую и непреложную решимость, зловеще сочетавшуюся с глубоким унынием.

— Спокойной ночи, дорогой сэр, — сквозь стиснутые зубы проговорил мистер Уинкль.

— Да благословит вас бог, дорогой мой! — промолвил мягкосердечный мистер Пиквик, отвечая на рукопожатие молодого друга.

— Пора! — крикнул мистер Тапмен из галереи.

— Да, да, сию минуту, — отозвался мистер Уинкль. — Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, — сказал мистер Пиквик.

Затем последовала еще одна «спокойная ночь», и еще одна, и еще с полдюжины, а мистер Уинкль продолжал пожимать руку своему другу и с тем же странным выражением смотреть ему в лицо.

— Что случилось? — спросил, наконец, мистер Пиквик, когда рука у него заныла от рукопожатий.

— Ничего, — отвечал мистер Уинкль.

— Ну, спокойной ночи, — сказал мистер Пиквик, пытаясь выдернуть руку.

— Мой друг, мой благодетель, мой высокоуважаемый спутник! — пробормотал мистер Уинкль, уцепившись за его руку. — Не судите меня строго, не судите, когда узнаете, что я, доведенный до крайности непреодолимыми препятствиями…

— Ну, что же вы! — воскликнул мистер Тампен, появляясь в дверях. — Идите, а не то нас тут запрут!

— Да, да, иду! — ответил мистер Уинкль.

И, собравшись с силами, он выбежал из камеры.

В то время как мистер Пиквик с немым удивлением смотрел им вслед, пока они шли по коридору, на площадке лестницы появился Сэм и шепнул что-то на ухо мистеру Уинклю.

— О, разумеется, положитесь на меня! — громко ответил этот джентльмен.

— Благодарю вас! Вы не забудете, сэр? — осведомился Сэм.

— Конечно, не забуду, — отозвался мистер Уинкль.

— Желаю вам удачи, сэр, — сказал Сэм, притронувшись к шляпе. — Мне бы очень хотелось отправиться с вами, сэр, но, конечно, хозяин — прежде всего.

— Вы остаетесь, и этот поступок делает вам честь, — сказал мистер Уинкль.

С этими словами они расстались внизу лестницы.

— Чрезвычайно странно, — заметил мистер Пиквик, возвращаясь в камеру и задумчиво присаживаясь к столу. — Что мог затеять этот молодой человек?

Он сидел, обдумывая этот вопрос, как вдруг раздался голос тюремщика Рокера, осведомлявшегося, можно ли войти.

— Войдите, — отвечал мистер Пиквик.

— Я вам принес подушку помягче, сэр, — сообщил Рокер, — вместо той временной, какая была у вас прошлой ночью.

— Благодарю вас, — сказал мистер Пиквик. — Не хотите ли стаканчик вина?

— Вы очень добры, сэр, — отвечал мистер Рокер, принимая предложенный стакан. — За ваше здоровье, сэр.

— Благодарю вас, — отозвался мистер Пиквик.

— С сожаленьем должен вам сообщить, сэр, что вашему квартирохозяину сделалось очень худо этой ночью, — сказал Рокер, поставил стакан и стал разглядывать подкладку своей шляпы, приготовляясь вновь ее надеть.

— Как? Арестант Канцлерского суда? — воскликнул мистер Пиквик.

— Ему недолго оставаться арестантом Канцлерского суда, сэр, — отвечал Рокер, поворачивая свою шляпу так, чтобы можно было прочесть имя мастера.

— Вы меня пугаете! — промолвил мистер Пиквик. — Что вы хотите сказать?

— У него уже давно чахотка, — пояснил мистер Рокер, — а с ночи он стал задыхаться. Доктор уже полгода назад сказал, что спасти его может только перемена климата.

— Ах, боже мой! — воскликнул мистер Пиквик. — Неужели закон в течение полугода медленно убивал этого человека?

— Насчет этого я ничего не знаю, — отвечал Рокер, обеими руками приподнимая шляпу за поля. — Вероятно, с ним случилось бы то же самое, где бы он ни был. Сегодня утром его перевели в больницу; доктор говорит, что нужно во что бы то ни стало поддерживать его силы, и начальник прислал ему со своего стола вина, бульону и всякой всячины. Начальник в этом не виноват, сэр.

— Да, конечно, — поспешил согласиться мистер Пиквик.

— А все-таки боюсь, что его песенка спета, — продолжал Рокер, покачивая головой. — Я только что предлагал Недди держать пари на два шестипенсовика против одного, но он не согласился и был прав. Покорнейше благодарно, сэр. Спокойной ночи, сэр.

— Постойте, — с волнением сказал мистер Пиквик. — Где больница?

— Как раз над вашей камерой, сэр, — отвечал Рокер. — Если хотите, я вас провожу.

Мистер Пиквик, не говоря ни слова, схватил шляпу и тотчас же вышел.

Тюремщик молча шел впереди; осторожно приподняв щеколду, он знаком предложил мистеру Пиквику войти. Эта была большая унылая палата с несколькими железными кроватями; на одной из них, вытянувшись, лежал человек, похожий на тень: иссохший, бледный, страшный. У изголовья его сидел старичок в сапожничьем переднике и, вооружившись роговыми очками, читал вслух библию. Это был счастливый наследник.

Больной опустил руку на плечо своему товарищу, прося прекратить чтение. Тот послушно закрыл книгу и положил ее на кровать.

— Откройте окно, — сказал больной.

Сапожник повиновался. Стук экипажей и повозок, дребезжание колес, крики взрослых и детей — все звуки большого города, возвещавшие о жизни и деятельности, сливаясь в глухой шум, ворвались в комнату. Из этого хриплого гула выделялся время от времени неудержимый смех или обрывок какой-то звонкой песни, распеваемой кем-то в беспокойной толпе, на секунду задевал слух, а потом тонул в реве голосов и топоте ног, — разбивались волны бурного житейского моря, тяжело катившего свои воды за окном. Печальны эти звуки для задумчивого слушателя в любое время. Какими же печальными кажутся они тому, кто бодрствует у смертного одра!

— Здесь нет воздуха, — прошептал больной. — Эти стены отравляют его. За ними, когда я бродил там много лет назад, воздух был свежий; проникая в тюрьму, он делается горячим и тяжелым. Я не могу им дышать.

— Мы оба дышали им долгие годы, — сказал старик. — Ободритесь!

Наступило короткое молчание, и оба посетителя приблизились к кровати. Больной притянул к себе руку старого товарища по тюрьме и, ласково сжав ее обеими руками, не выпускал.

— Надеюсь, — прошептал он немного спустя так тихо, что они должны были наклониться к кровати, чтобы расслышать невнятные звуки, срывавшиеся с его бледных губ, — надеюсь, милосердный судья вспомнит о моем тяжелом наказании на земле. Двадцать лет, мой друг, двадцать лет в этой отвратительной могиле! У меня разрывалось сердце, когда умер мой ребенок, а я не мог даже поцеловать его в гробике. С тех пор среди этого шума и разгула мое одиночество стало ужасным. Да простит меня бог! Он видел мою одинокую, томительную смерть.

Он сложил руки и, прошептав еще что-то, чего никто не расслышал, погрузился в сон — сперва это был только сон, потому что они видели, как он улыбался.

Они разговаривали шепотом, потом тюремщик, наклонившись к подушке, отшатнулся.

— Клянусь богом, он получил свободу! — воскликнул тюремщик.

Да, получил. Но при жизни он стал так похож на мертвеца, что они не заметили, когда он умер.

повествующая о свидании мистера Сэмюела Уэллера со своим семейством. Мистер Пиквик совершает осмотр маленького мира, в котором обитает, и принимает решение как можно меньше соприкасаться с ним в будущем

Как-то утром, спустя несколько дней после своего заточения, мистер Сэмюел Уэллер с величайшей заботливостью привел в порядок камеру хозяина и, убедившись, что он комфортабельно расположился со своими книгами и бумагами, удалился, чтобы провести час-другой с наибольшей приятностью. Утро было прекрасное, и Сэмюелу пришло в голову, что пинта портера на свежем воздухе поможет скоротать ему ближайшие четверть часа не хуже, чем всякое другое развлечение, какое он мог себе позволить.