Был одиннадцатый час, миссис Микобер поднялась, вложила чепчик в коричневый бумажный пакет и надела шляпку. Воспользовавшись моментом, когда Трэдлс надевал пальто, мистер Микобер сунул мне в руку письмецо и шепнул, чтобы я прочел его на досуге. Мистер Микобер уже спускался по лестнице, ведя за собой миссис Микобер, за которой следовал Трэдлс с бумажным пакетом в руке; я шел позади, освещая им путь свечой, и, также воспользовавшись моментом, задержал Трэдлса на площадке.
— Трэдлс! — шепнул я. — Мистер Микобер никому не хочет зла. Но на вашем месте я бы ему, бедняге, ничего не давал взаймы.
— Дорогой Копперфилд, да у меня ведь нет ничего! — улыбаясь, ответил Трэдлс.
— Но у вас есть имя, — сказал я.
— О! Так вот что вы имеете в виду… — задумчиво сказал Трэдлс.
— Конечно.
— Так, так… Верно. Благодарю, Копперфилд, но… боюсь, что я уже дал его взаймы…
— Для векселя, который является выгодным помещением капитала?
— Нет, — ответил Трэдлс. — Не для этого векселя. О нем я услыхал сейчас впервые. Должно быть, по дороге домой он предложит мне подписать его. Но я дал для другого дела.
— Как бы чего худого не вышло, — сказал я.
— Думаю, не выйдет. Надеюсь на это, потому что на днях мистер Микобер сказал, что у него есть обеспечение. Так и сказал: «есть обеспечение».
Тут мистер Микобер посмотрел на нас, и я едва успел еще раз предостеречь Трэдлса. Тот поблагодарил и спустился с лестницы. Но, увидев, как благодушно он несет пакет с чепчиком и предлагает руку миссис Микобер, я почувствовал сильнейшее опасение, что его все-таки поволокут на биржу.
Я вернулся к камину и стал размышлять о характере мистера Микобера и наших отношениях; думал я о нем то серьезно, то посмеиваясь, как вдруг услышал шаги — кто-то быстро поднимался по лестнице. Сперва у меня мелькнула мысль, не вернулся ли Трэдлс за какой-нибудь вещью, забытой миссис Микобер, но шаги приближались, и я их узнал и почувствовал, как забилось у меня сердце и кровь прилила к голове. Это был Стирфорт.
Я никогда не забывал Агнес, она всегда пребывала в святая святых моего сердца — да будет мне позволено так выразиться — и обитала там с первого дня нашего знакомства. Но когда вошел Стирфорт и протянул мне руку, тень, лежавшая на нем, исчезла, и засиял свет, и мне стало очень стыдно, что я сомневался в том, кого так искренне люблю. Агнес я любил не меньше, по-прежнему я почитал ее благословением моей жизни, моим кротким ангелом-хранителем; я упрекал не ее, а себя за то, что был несправедлив к Стирфорту, и готов был искупить свою вину, но не знал, как это сделать.
— Маргаритка, старина, да вы ошалели! — захохотал Стирфорт, крепко потряс мне руку и затем шутливо оттолкнул ее. — Снова после пирушки? Я застиг вас врасплох, сибарит? Таких кутил, как эти парни из Докторс-Коммонс, во всем Лондоне не сыскать. Куда нам до них, благонравным оксфордцам!
Опускаясь против меня на диван, который недавно находился в распоряжении миссис Микобер, он весело осматривал комнату, а потом начал ворошить уголь в камине.
— Я так растерялся, что даже не поздоровался с вами, Стирфорт, — сказал я, приветствуя его со всей сердечностью, на какую был способен.
— О да, вид мой радует взор, как говорят шотландцы! Но и ваш также. Вы в полном расцвете, Маргаритка. Как поживаете, мой милый вакхант? — засмеялся Стирфорт.
— Прекрасно. Но сегодня никакой вакханалии не было, хотя, должен сознаться, у меня опять было трое гостей, — сказал я.
— Я встретил их на улице, и они во весь голос вас расхваливали. Кто этот ваш друг в узких панталонах?
В нескольких словах я постарался нарисовать ему портрет мистера Микобера. Он искренне хохотал, слушая мое неумелое описание этого джентльмена, и заявил, что с таким человеком стоит познакомиться и он с ним непременно познакомится.
— А как вы полагаете, кто второй друг? — спросил я.
— Бог его знает. На вид он весьма скучен. Надеюсь, это не так?
— Это Трэдлс! — сказал я торжествующим тоном.
— А кто это? — небрежно спросил Стирфорт.
— Вы не помните Трэдлса? Трэдлса в нашем дортуаре, в Сэлем-Хаусе?
— А! Тот самый! — сказал Стирфорт, разбивая кочергой кусок угля в камине. — Такой же простак, как и раньше? Где вы его выкопали?
В ответ я стал превозносить Трэдлса, насколько это было в моих силах, так как почувствовал, что Стирфорт относится к нему пренебрежительно. Стирфорт улыбнулся, покачал головой, отказываясь говорить на эту тему, и заметил только, что не прочь повидаться также и с Трэдлсом, ибо тот всегда был чудаком; затем он спросил, могу ли я дать ему поесть. В паузах между этими фразами, которые он произносил с лихорадочной живостью, он лениво разбивал кочергой угли в камине. Я обратил внимание, что он не оставил этого занятия и тогда, когда я доставал остатки пирога с голубями и другую снедь.
— Да ведь это королевский ужин, Маргаритка! — воскликнул он, очнувшись от молчаливого раздумья и садясь за стол. — Воздадим ему должное — ведь я приехал из Ярмута.
— Я думал, что вы из Оксфорда, — заметил я.
— Нет. Я учился морскому делу, это куда лучше!
— Сегодня здесь был Литтимер и справлялся о вас, — сказал я, — из его слов я понял, что вы в Оксфорде. Но теперь я припоминаю, что он этого не говорил.
— Литтимер глупее, чем я думал, если он меня разыскивает! — весело сказал Стирфорт, налил себе бокал вина и выпил за мое здоровье. — А если вы что-нибудь поняли из слов Литтимера, то вы умнее многих из нас, Маргаритка!
— Пожалуй, вы правы, — согласился я, придвигая свой стул к столу. — Значит? вы были в Ярмуте, Стирфорт? Долго там пробыли?
Мне хотелось узнать все подробности.
— Нет. Вырвался на недельку.
— Как они все поживают? Малютка Эмли, конечно, еще не вышла замуж?
— Еще не вышла. Но собирается — через несколько недель, а, может быть, месяцев, точно не знаю. Я редко их видел. Да! У меня есть для вас письмо.
Он отложил нож и вилку, которыми орудовал весьма энергически, и начал рыться в карманах.
— От кого?
— От вашей старой няни, — ответил он, вытаскивая из бокового кармана какие-то бумажки. — Кажется, вот…
Дж. Стирфорту, счет гостиницы «Добро пожаловать»… Нет, не то… Терпение! Сейчас мы его разыщем. Старик, — не помню, как его зовут, — болен. Кажется, об Этом она и пишет.
— Вы имеете в виду Баркиса?
— Да, — подтвердил он, продолжая рыться в карманах и бегло просматривая их содержимое. — Боюсь, что песенка бедняги Баркиса спета. Я видел аптекаря, — а может, это лекарь, не помню, — того самого, который помог вашей милости появиться на свет. Он мне говорил об его болезни разные ученые вещи, а напоследок сказал, что, надо полагать, возчик отправился в свою последнюю поездку. А ну-ка, засуньте руку в боковой карман моего пальто, оно вон на том стуле. Кажется, письмо там. Нашли?
— Нашел.
— Прекрасно,
Письмо было от Пегготи. Короткое и написанное менее разборчиво, чем обычно. Она писала, что состояние ее мужа безнадежно, и намекала, что он стал «скуповатее», чем раньше, а стало быть, очень нелегко заботиться о его собственных удобствах. Ни одним словом она не обмолвилась о своих бессонных ночах и усталости, но горячо восхваляла мужа. В этом безыскусственном послании была подлинная жалость и глубокая, неподдельная искренность; кончалось оно словами: «Шлю привет моему любимому»; «любимый» — это был я.
Покуда я разбирал ее послание, Стирфорт продолжал есть и пить.
— Что и говорить, жалко. Но солнце заходит ежедневно, и люди умирают ежеминутно, и нас не должен страшить общий жребий. Ну что ж, пусть смерть стучится то в ту, то в другую дверь — мы должны взять свое. Иначе все упустим! Вперед, только вперед! Если можно — выбирай дорогу получше, если нет — то по любой дороге, но только вперед! Бери все препятствия и постарайся выиграть игру.
— Какую игру? — спросил я.
— Да ту, какую начал… Только вперед!
Помнится, когда он замолк, слегка откинув назад красивую голову и подняв бокал, я впервые заметил, что на его свежем, покрытом морским загаром лице появились следы чрезмерного напряжения, порожденного какой-то лихорадочной энергией, которая, если пробуждалась, то всегда с огромной силой. Я хотел было упрекнуть его за безрассудство, с которым он увлекается своими фантазиями — например, эти плавания по бурному морю и борьба с непогодой, — но тут я вспомнил разговор, который мы только что вели, и сказал:
