Том отвечал еще более, чем обычно, восторженным тоном, что он бесконечно обязан мистеру Пекснифу и, даже посвятив ему всю жизнь, едва ли сможет отплатить за такую доброту.

— Давно ли вы знаете моего племянника? — спросил Мартин.

— Вашего племянника, сэр? — запинаясь, выговорил Том.

— Мистера Джонаса Чезлвита, — сказала Мэри.

— Ах, боже мой, да! — воскликнул Том с большим облегчением, потому что он думал в эту минуту о молодом Мартине. — Да, конечно! Я ни разу не говорил с ним до сегодняшнего вечера, сэр.

— Быть может, полжизни все-таки хватит, чтобы воздать ему должное за его доброту? — заметил старик. Том почувствовал в этих словах упрек себе и не мог не понять, что удар косвенно направлен в его патрона. Поэтому он молчал. Мэри догадывалась, что мистер Пинч не отличается особенной находчивостью и что чем меньше он скажет, тем будет лучше при данных обстоятельствах. Поэтому она молчала тоже. Старик, негодуя на то, что он, по своей подозрительности, принял за бесстыдное и грубое восхваление мистера Пекснифа, которое вменялось в обязанность Тому и в котором он хватил через край, сразу же записал его в фальшивые, раболепные, низкие приживальщики. Поэтому он тоже молчал. И хотя всем троим было очень неловко, справедливость требует сказать, что старик чувствовал себя, быть может, хуже остальных, потому что сначала был расположен к Тому и заинтересовался его явным простодушием.

"И ты такой же, как все другие, — думал он, глядя на ничего не подозревавшего Тома. — Вы почти успели провести меня, мистер Пинч, но все же ваши труды пропали даром. Вы слишком усердный льстец, и этим выдаете себя с головой".

За всю остальную дорогу не было сказано ни единого слова. Первая встреча, о которой Том мечтал с бьющимся сердцем, не принесла ему ничего, кроме неловкости и смущения. Они расстались перед дверью "Дракона", и Том, со вздохом погасив свечу в фонаре, побрел обратной дорогой через сумрачные поля.

Когда он подходил к изгороди, уединенному месту, где в тени сосновой рощицы мрак казался особенно густым, какой-то человек проскользнул мимо и обогнал его. Дойдя до перелаза, он остановился и уселся на верхней ступеньке. Том был несколько удивлен и на мгновение тоже остановился, но тут же опять двинулся вперед и подошел вплотную к поджидавшему его человеку.

Это был Джонас; посасывая набалдашник трости и болтая ногами, он насмешливо глядел на Тома.

— Господи помилуй! — воскликнул Том. — Кто бы мог подумать, что это вы? Вы, значит, шли за нами?

— А вам какое дело? — сказал Джонас. — Подите вы к черту!

— Вы не слишком вежливы, мне кажется, — заметил Том.

— Для вас достаточно вежлив, — сказал Джонас. — Кто вы такой?

— Человек, который имеет такое же право на общее уважение, как и всякий другой, — мягко ответил Том.

— Врете вы все, — сказал Джонас. — Не имеете вы никакого права ни на чье уважение. Ни на что вы не имеете права. Хорош голубчик! Туда же еще, о правах разговаривает, ей-богу! Ха-ха! Права, вот еще тоже!

— Если вы будете продолжать в том же духе, — возразил Том, краснея, то мне придется заговорить другим языком. Надеюсь, однако, вы бросите эти шутки.

— Вот и всегда вы так, щенки трусливые, — сказал Джонас, — знаете, что человек говорит серьезно, а делаете вид, будто он шутит, лишь бы отвильнуть. Только со мной Это не выйдет. Стара штука. Теперь послушайте-ка меня, мистер Пич, Вич, Стич, как вас там зовут.

— Моя фамилия Пинч, — ответил Том. — Будьте любезны так меня и звать.

— Вот как! Даже и назвать вас нельзя как-нибудь по-другому! воскликнул Джонас. — Я вижу, нищие подмастерья начинают задирать нос. Черт возьми! У нас в Лондоне мы их в струне держим.

— Мне неинтересно, как поступают у вас в Лондоне, — ответил Том. — Что именно вы хотели мне сказать?

— Вот что, мистер Пинч, — отвечал Джонас, подставляя свое лицо так близко, что Тому пришлось отступить на один шаг, — советую вам побольше молчать, поменьше сплетничать и не лезть туда, куда вас не просят. Я кое-что слышал о вас, любезный, и о ваших тихоньких повадках тоже; советую вам забыть про них, пока я не женился на дочке Пекснифа, и не заискивать перед моей родней, а убираться прочь с дороги. Знаете, если щенок путается под ногами, его бьют хлыстом, так что я вам добром советую. Поняли? А? Да кто вы такой, черт возьми, — еще более оскорбительным тоном крикнул Джонас, чтобы, провожая их домой, идти рядом, а не позади, как полагается всякому слуге, в ливрее он или без ливреи!

— Ну, — сказал Том, — слезайте-ка и пропустите меня. Дайте мне дорогу, пожалуйста!

— И не подумаю! — отвечал Джонас, еще шире рассаживаясь на ступеньке. Не слезу, пока не захочу. А сейчас я не хочу. Что? Испугались, как бы я вас не заставил выложить все ваши секреты, проныра?

— Меня не так легко испугать, — сказал Том, — и уж вас-то я, во всяком случае, не испугаюсь, что бы вы ни делали. Я не сплетник и презираю всякую низость. Вы сильно ошиблись во мне. Ах! — негодующе воскликнул Том. — Хорошо ли это — человеку вашего положения так вести себя? Пожалуйста, позвольте мне пройти. Чем меньше я скажу, тем будет лучше.

— Чем меньше вы скажете! — передразнил Джонас, еще сильнее болтая ногами и не обращая никакого внимания на просьбу Тома. — Ну конечно, ведь вы ничего лишнего не говорили! Черт возьми, хотел бы я знать, что у вас за дела с этим бродягой, моим родственником? Тоже скажете никаких нет, я думаю!

— Я не знаю никакого бродяги, вашего родственника, — решительно отвечал Том.

— Нет, знаете! — сказал Джонас.

— Нет, не знаю, — отвечал Том. — Тезка вашего дяди, если вы говорите о нем, вовсе не бродяга. Всякое сравнение с ним для вас не выгодно ни в коей мере, — Том даже прищелкнул пальцами, с такой силой разгорался в нем гнев.

— Ах, вот как! — издевался Джонас. — А что вы скажете насчет его милашки, насчет нищенских объедков, а, мистер Пинч?

— Я не скажу больше ни слова и не намерен здесь оставаться ни минуты больше, — отвечал Том.

— Ведь я говорил вам и раньше, что вы врете, — нагло сказал Джонас, вы останетесь здесь, пока я вам не позволю уйти. Ну, стойте на месте, слышите, что ли?

Он взмахнул палкой над головой Тома, но в ту же минуту палка полетела в воздух, а сам Джонас растянулся на дне канавы. Во время короткой борьбы за палку Том сильно хватил ею по лбу своего противника, и кровь хлынула струей из глубокого пореза на виске. Том понял это, увидев, как Джонас прижимает к ране носовой платок и с трудом поднимается на ноги, оглушенный ударом.

— Вам больно? — спросил его Том. — Мне очень жаль, если так. Обопритесь на меня. Нет нужды, что вы меня не простили и все еще питаете злобу ко мне. Хотя я не знаю почему; я ведь ничем вас не оскорбил, пока мы не встретились здесь.

Джонас ничего не ответил; казалось, сначала он даже не сознавал, что ранен, хотя несколько раз отнимал платок от виска и бессмысленным взглядом смотрел на кровь. Наконец он взглянул на Тома, и на лице у него мелькнуло выражение, показывавшее, что он понимает, что произошло, и никогда этого не забудет.

Оба они возвращались домой в полном молчании. Джонас шел немного впереди, а мистер Пинч, повесив голову, плелся сзади, думая о том, как огорчится его добрый благодетель, узнав об этой ссоре. Когда Джонас постучался в дверь, сердце Тома сильно забилось; еще сильнее оно забилось, когда мисс Мерри отворила им и громко вскрикнула, увидев раненого поклонника; еще сильнее оно забилось, когда он вошел вслед за ними обоими в маленькую гостиную, и всего сильнее, когда заговорил Джонас.

— Не поднимайте шума, — сказал он. — Это сущие пустяки. Дороги я не знаю, вечер темный, я как раз поравнялся с мистером Пинчем, — он обратил к Тому лицо, но не глаза, — и налетел на дерево. Это всего только ссадина.

— Холодной воды, Мерри, дитя мое! — крикнул мистер Пексниф. Оберточной бумаги! Ножницы! Полотняных тряпок! Чарити, душа моя, сделай ему перевязку! Боже мой, мистер Джонас!