Где-то вдалеке ухала сова. Её крик — глухой, протяжный — эхом разносился по замёрзшему саду, отражался от стен лабиринта и возвращался ко мне искажённым, будто сам сад переговаривался с ночной птицей.

Воздух был морозным, но не обжигающим. Магия Бладов делала своё дело, создавая вокруг поместья свой собственный микроклимат — достаточно холодный, чтобы снег лежал, но не настолько, чтобы замёрзнуть насмерть за пять минут. Дышалось легко, глубоко, и каждый выдох превращался в облачко пара, которое тут же таяло в лунном свете.

Я сделал ещё несколько шагов, оглядываясь. Сад простирался далеко — заснеженные лужайки, замёрзшие пруды, мостики, перекинутые через ручьи, которые давно перестали течь. И в центре всего этого — лабиринт. Тёмный, высокий…

— Ты пришёл, — раздался голос из темноты.

Сердце пропустило удар. Голос был мягким, почти ласковым, но в нём чувствовалась такая древность, такая глубина, что мурашки побежали по спине.

Я повернулся и увидел её.

Евлена стояла у входа в лабиринт, прислонившись плечом к каменной арке. В длинном чёрном платье, струящемся по снегу, она казалась частью этого ночного сада — такой же холодной, такой же прекрасной, такой же вечной. Короткие белые волосы развевались на лёгком ветру, обрамляя лицо, которое могло бы принадлежать женщине лет тридцати, если бы не глаза.

Алые глаза светились в темноте — мягко, но отчётливо. В них не было той хищности, что я видел у Малины, когда она просила заморозить её пальцы. Не было той холодной расчётливости, что я замечал у Каина Блада. Только спокойная, древняя мудрость. И, кажется, лёгкое любопытство.

— Пришёл, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Я подошёл ближе, чувствуя, как снег хрустит под ногами. — Ваше письмо было… интригующим.

— Просто Евлена, — поправила она, и на её губах мелькнула лёгкая, почти тёплая улыбка. — Мы же почти родственники. Можно без церемоний.

Она протянула мне руку. Тонкую, бледную, с длинными пальцами, которые, казалось, никогда не знали тепла.

Я колебался секунду. Голос Ланы в голове кричал: «Осторожно! Она опасна!». Но другая часть меня — та, что жаждала ответов, та, что чувствовала в этой женщине что-то родное — потянулась вперёд.

Я взял её руку. Пальцы Евлены были холодными — не ледяными, как у Малины, когда та впивалась в моё запястье, а именно холодными, как зимний воздух. Как снег. Как лунный свет. К этому холоду можно было привыкнуть.

— Пойдём, — сказала она, и в её голосе послышалось что-то похожее на радость. — Прогуляемся. Лабиринт ночью особенно красив. Я сама его создала, знаешь ли. Лет двести назад. Хотела, чтобы гости заблудились. А гости были те ещё…

— Двести лет назад? — переспросил я, когда мы ступили под каменные своды.

— Ах, я всё забываю, что для вас, смертных, это звучит как вечность, — она тихо рассмеялась, и смех её был похож на звон хрустальных подвесок. — Для меня это просто… ну, как для тебя — прошлогодний снег.

Мы вошли в лабиринт. И ночь сомкнулась за нами.

Лабиринт оказался огромным. Стены из замёрзшего плюща тянулись вверх выше человеческого роста, создавая запутанную сеть коридоров, в которой можно было блуждать часами, если не знать пути. Плющ, покрытый тонкой коркой льда, переливался в лунном свете, и казалось, что стены светятся изнутри — холодным, призрачным сиянием.

Луна освещала путь, пробиваясь сквозь застывшие ветви и отбрасывая причудливые тени на снег. Эти тени двигались, когда ветер колыхал плющ, и мне то и дело чудились лица, фигуры, руки, тянущиеся ко мне из темноты. Я моргал, и наваждение исчезало, оставляя только лёгкое покалывание где-то под лопатками.

Снег искрился под ногами — не просто искрился, а горел холодным голубым пламенем. Каждый шаг оставлял за собой светящийся след, который медленно угасал, пока мы шли дальше.

Евлена вела меня уверенно, будто знала каждый поворот с закрытыми глазами. Она не смотрела по сторонам, не искала ориентиры — просто шла, и стены послушно расступались перед нами. Иногда она касалась замёрзших листьев рукой, и те тихо звенели, будто приветствуя хозяйку.

Мы шли молча. И это молчание было удивительно комфортным. Без напряжения, без неловкости, без необходимости заполнять паузы пустыми словами. Только хруст снега под ногами, далёкий крик совы и наше дыхание, превращающееся в облачка пара.

— Ты знаешь, — наконец заговорила Евлена, и её голос мягко разрушил тишину, — я когда проснулась, то можно сказать не покидала свой склеп. А тут вдруг — захотелось прогуляться.

— Почему? — спросил я, глядя на её прямую спину.

Она остановилась, повернулась ко мне, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое — так редко бывает у Бладов. Что-то почти человеческое.

— Потому что ты появился. — Она улыбнулась, и эта улыбка осветила её лицо, делая моложе, красивее, живее. — Ты напомнил мне одного человека. Очень дорогого.

— Кого? — спросил я.

— Того, кто жил очень давно, — загадочно ответила Евлена. — В те времена, когда я была ещё молодой. По меркам бессмертных, конечно.

Я споткнулся на ровном месте. Нога поехала по льду, я взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и обязательно рухнул бы в снег, если бы Евлена не поддержала меня. Её рука — холодная, но неожиданно сильная — схватила меня за локоть и удержала.

— Осторожнее, — сказала она с лёгкой усмешкой, и в её голосе послышалось что-то почти материнское. — Не хватало ещё, чтобы ты расшиб нос в моём лабиринте. Лана меня не простит. Да и сама буду переживать.

— Спасибо, — выдохнул я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — За кого Вы меня приняли?

— За того, кого не видела сотни лет, — продолжила Евлена, снова беря меня под руку и увлекая дальше по заснеженной тропе. Голос её стал мягче, в нём появились нотки, которых я раньше не слышал — нежность, смешанная с печалью, словно она вспоминала что-то очень дорогое, но давно ушедшее. — Был один человек. Давно. Очень давно. Когда я была… ну, скажем так, в расцвете сил. Для бессмертной женщины это понятие растяжимое.

— Кто он? — спросил я, заворожённый её голосом.

— Великий маг, — она вздохнула, и в этом вздохе слышалась вековая печаль — такая глубокая, что, казалось, сам лабиринт замер, прислушиваясь к её словам. — Красивый, статный, с такими же глазами, как у тебя. Не цветом — цвет у тебя от Дарквудов, а взглядом. Тем, как он смотрел на мир. Словно видел в нём что-то, чего не видели другие. Словно мир был для него загадкой, которую он пытался разгадать.

Мы шли медленно, и снег тихо скрипел под ногами. Луна освещала путь, и тени от замёрзших ветвей плясали на наших лицах.

— Он был прекрасным, — продолжила Евлена, и в её голосе появилась мечтательность. — Не внешне — внешность дело наживное. А душой. Он верил в добро. В то, что мир можно изменить. Что люди могут быть лучше. — Она покачала головой. — Глупый, наивный, прекрасный человек.

— Что с ним случилось? — спросил я, чувствуя, как внутри зашевелилось что-то странное — будто я слышу историю, которая имеет ко мне отношение, хотя и не понимаю, какое.

Евлена замолчала. Долго молчала, глядя куда-то в темноту, где стены лабиринта сходились в причудливый узор.

— Не спрашивай, — наконец сказала она тихо. — Не сейчас.

Я хотел настаивать, но что-то в её голосе остановило меня. Такая тоска, такая глубокая, древняя боль, что спрашивать стало невозможно.

— Просто знай, — добавила она, сжимая мою руку, — ты очень похож на него. Не внешне — внешность у тебя своя. А вот здесь, — она коснулась пальцем моей груди, там, где сердце, — здесь ты такой же. И это пугает.

— Пугает? — переспросил я.

— Таким, как он, было трудно в этом мире, — Евлена посмотрела мне в глаза, и в лунном свете я увидел, как блестят её ресницы — от слёз или от инея, я не понял. — Слишком хорошим. Слишком светлым. Мир таких не любит. Мир их ломает.

Я молчал, боясь спугнуть эту минуту откровения. Где-то вдалеке снова ухнула сова, и звук этот эхом разнёсся по замёрзшему лабиринту.