— Малина, послушай…

— Ладно, не отвечай! — перебила она, снова хватая меня за руку. Её пальцы впились в моё запястье с неожиданной силой. — Всё равно соврёшь. Пойдём, я покажу тебе тронный зал. Там классно. Там предки сидели, кровь пили, заговоры плели. Интереснее, чем с Ланой по столовым шляться.

Я шёл за ней и чувствовал себя героем психологического триллера, который вот-вот закончится плохо. Каждый её жест, каждое слово могли означать что угодно — и ничего одновременно. Она могла любить меня, ненавидеть, хотеть убить или подружиться. Я не понимал. И это непонимание было самым страшным.

Коридоры становились всё уже, свет — тусклее. Где-то вдалеке капала вода, и эти звуки эхом разносились по пустым переходам. Пахло сыростью и чем-то ещё — может, старой кровью, а может, просто ржавчиной. Я перестал различать.

— Малина, — осторожно позвал я. — А далеко ещё?

— Почти пришли, — бросила она через плечо, не останавливаясь. — Не бойся. Я тебя не съем. Если только сам не попросишь.

Я не понял, шутит она или нет. И решил не уточнять.

Помещение поражало даже после всего, что я уже видел в замке. Высота сводов терялась где-то в темноте — казалось, потолок уходит прямо в небо. Готические арки, стрельчатые окна с цветными витражами, на которых были изображены сцены охоты и пиров, и свет, падающий сквозь них, окрашивал каменный пол в кроваво-красные и глубоко-синие тона. Вдоль стен стояли тяжёлые дубовые кресла с высокими спинками, резные, мрачные, словно троны для призраков. А в центре, на возвышении из трёх ступеней, высились два главных трона — массивные, чёрного дерева, с подлокотниками в виде оскалившихся химер.

Малина тащила меня прямо к ним.

— Давай, сядь, — её голос звенел от возбуждения. Она подпрыгивала на месте, как ребёнок, которому не терпится показать игрушку. — Ты же почти член семьи. Имеешь право. Никто не узнает.

— Я не думаю, что… — начал я, пятясь назад.

— А я думаю! — перебила она, хватая меня за руку и толкая к ступеням. Её холодные пальцы вцепились в моё запястье с неожиданной силой. — Садись, садись! Представь, что ты король. Что бы ты делал? Кого бы казнил?

Она уже почти затолкала меня на трон — я едва удержал равновесие, упёршись рукой в подлокотник, когда тяжёлая дубовая дверь с грохотом распахнулась.

На пороге стояла Лана.

Свет из коридора падал ей за спину, создавая вокруг фигуры сияющий ореол. Её лицо было спокойным — слишком спокойным. И от этого спокойствия по спине побежали мурашки.

— Малина, — голос Ланы звучал ровно, без единой эмоции, но я кожей чувствовал в нём сталь. Ледяную, закалённую, готовую ударить. — Что ты делаешь?

— Экскурсию провожу, — Малина повернулась к сестре с самым невинным выражением лица, на которое только была способна. Она даже улыбнулась — ангельски, невинно. — Роберту интересно. Правда, Роберт?

— Лана, всё нормально, — поспешил вставить я, чувствуя, как напряжение между сёстрами нарастает с каждой секундой. — Она просто показывает замок. Ничего такого.

Лана перевела на меня взгляд. В её алых глазах мелькнуло что-то — то ли облегчение, то ли раздражение. Она подошла к нам быстрым, решительным шагом и встала прямо между мной и Малиной, оттесняя сестру.

— Я сама покажу ему замок, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Иди, Малина. У тебя, кажется, были какие-то дела.

— Почему это ты? — Малина надулась, и в этом жесте вдруг проявилась та самая детскость, которая то появлялась, то исчезала в её поведении. — Я тоже хочу с ним поговорить. Я тоже имею право.

— Поговоришь потом, — отрезала Лана. — А сейчас иди.

Они смотрели друг на друга. Алые глаза — в алые глаза. Одинаковые, и такие разные. В одной — холодная решимость хозяйки дома. В другой — обида, злость и что-то ещё, тёмное, пугающее. Воздух между ними, казалось, искрил и потрескивал, как перед грозой.

— Ладно, — Малина вдруг улыбнулась. Слишком сладко. Слишком фальшиво. Эта улыбка не коснулась её глаз — они остались холодными, изучающими. — Я пойду. Но ты, Роберт…

Она повернулась ко мне, и я снова поймал тот самый взгляд — голодный, цепкий.

— Ты ещё не всё видел. Я вернусь. Обязательно вернусь.

И прежде чем кто-то успел ответить, она выскользнула за дверь так же бесшумно, как появлялась. Только эхо её шагов ещё несколько секунд звучало в коридоре, а потом стихло.

Лана проводила её взглядом, и я видел, как напряжение медленно отпускает её плечи. Она выдохнула — длинно, с облегчением.

— Ты как? — спросила она, поворачиваясь ко мне.

— Нормально, — ответил я, хотя сердце всё ещё колотилось где-то в горле. — Странная она. Очень странная.

— Это мягко сказано, — Лана вздохнула и провела рукой по лицу, будто снимая усталость. — Прости, что не уследила. Думала, она будет сидеть в своей комнате.

— Всё хорошо. Она просто показывала замок. И пыталась заморозить себе руку.

— Что? — Лана резко подняла голову.

— Шучу. Почти. Она просила показать магию льда. Хотела, чтобы я её заморозил.

Лана закатила глаза, но я видел, как напряглись её скулы.

— Пойдём, — сказала она, беря меня за руку. — Я провожу тебя в комнату. Отдохни. А с ней я разберусь позже.

Мы вышли из тронного зала, и я в последний раз оглянулся на эти два трона, на химер, скалящихся с подлокотников, на кроваво-красный свет, льющейся сквозь витражи. Мне показалось, или одна из химер подмигнула?

Решил не проверять.

Мы шли по коридорам, и я думал, что этот день ещё не закончен. А Малина обещала вернуться.

Так оно и оказалось. Малина поджидала нас в коридоре второго этажа.

Она стояла, прислонившись к стене, и с таким остервенением ковыряла ногтем лепнину, что, казалось, готова была продолбить в камне дыру. В полумраке коридора её фигура казалась почти призрачной — тёмное платье сливалось с тенями, только бледное лицо и алые глаза горели в темноте. Где-то вдалеке мерцали магические светильники, но их света едва хватало, чтобы разглядеть выражение её лица.

— Наигралась? — спросила Лана. Голос её звучал ровно, но я чувствовал, как напряглась её рука, сжимающая мою ладонь.

— А ты? — парировала Малина, отлепляясь от стены и делая шаг в нашу сторону. Её алые глаза сверкнули в полумраке. — Думаешь, если ты старше, то он твой? Что ты вообще о нём знаешь? Кроме того, что он хорошо целуется?

— Малина! — рявкнул я, но меня проигнорировали.

— Он мой, — Лана говорила спокойно, даже слишком спокойно. Но я слышал этот металл в голосе — холодный, закалённый годами борьбы за своё место в этом доме. — И ты это знаешь. С самого начала знала.

— Ничего я не знаю, — Малина приблизилась вплотную, и теперь они стояли друг напротив друга — две сестры, два алых пламени в полумраке коридора. — Он интересный. Он не такой, как все эти напыщенные аристократы, которые только и умеют, что пить кровь и строить интриги. Он живой. Почему я не могу с ним общаться?

— Потому что ты — это ты, — Лана повысила голос, и эхо заметалось под сводами. — Потому что я знаю, чем кончаются твои «общения». Помнишь слуг? Помнишь, что ты с ними сделала?

Малина вздрогнула, как от пощёчины. Её лицо исказилось — боль, злость, стыд — всё смешалось в одну гримасу.

— Это было давно! — выкрикнула она, и голос её сорвался на визг. — Пять лет назад! Я была ребёнком!

— Это было пять лет назад, — холодно повторила Лана. — И ничего не изменилось. Ты всё та же. Просто стала старше и научилась лучше прятаться.

— Изменилось! — Малина топнула ногой, и звук удара эхом разнёсся по пустому коридору. — Я выросла! Я научилась контролировать себя!

— Ты не выросла, — Лана покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на боль. — Ты просто стала старше. А внутри — всё та же девочка, которая пытала слуг, потому что ей было скучно. И которая до сих пор не понимает, почему это плохо.

Я стоял между ними и чувствовал себя яблоком раздора, которое вот-вот раздавят. Сёстры смотрели друг на друга с такой ненавистью, что мне стало страшно. Не за себя — за них. Потому что в этой ненависти было столько боли, столько лет непонимания, что это разрывало сердце.