— Я видел, как он уснул на толчке! — донеслось уже из-за поворота.

Я усмехнулся и побрёл дальше.

К обеду всё было кончено. Я стоял посреди пустого холла, держа в руках зачётку, полную подписей и печатей, и чувствовал себя победителем. Сессия сдана. Доклад защищён. Хвостов нет. Книги сданы. Ключи возвращены. Я свободен. Настоящая, абсолютная свобода — до самой середины января.

В столовой я перекусил наспех — есть совсем не хотелось, только чай, сладкий, горячий, чтобы согреться после утренней беготни. Сидел один за столиком у окна, смотрел на снег, который всё падал и падал, укрывая академию белым пушистым одеялом, и думал о том, что осталось только попрощаться. Самое сложное.

* * *

Катю я нашёл в её комнате. Поднимался по лестнице медленно, чувствуя, как внутри зашевелилось что-то странное — смесь грусти и нежности. Стукнул костяшками по двери, услышал знакомое «войдите» и толкнул створку.

Она сидела за столом, заваленным книгами и бумагами, и что-то писала. Её золотистые волосы были распущены и падали на плечи, в лучах магического светильника они отливали мягким светом. Комната пахла травами, уютом и, кажется, свежей выпечкой.

Когда я вошёл, Катя подняла голову, и на её лице расцвела улыбка — та самая, тёплая, искренняя, от которой у меня внутри всё переворачивалось и становилось легко-легко, будто я парил над землёй.

— Заходи, — сказала она, откладывая перо. — Я думала, ты уже уехал.

— Завтра утром, — я вошёл и сел напротив неё на знакомый уже стул. — Сегодня последний день.

Комната Кати была такой же, как всегда — уютной, чистой, с цветами на подоконнике и аккуратными стопками книг. Но сегодня здесь пахло особенно — травами, чем-то домашним, и ещё, кажется, ванилью. Я заметил на столе тарелку с печеньем — румяным, аппетитным, посыпанным сахарной пудрой.

— Угощайся, — кивнула она на тарелку. — Сама испекла. Вчера вечером, когда поняла, что не усну.

— Ты не спала? — удивился я, беря печенье. Оно оказалось рассыпчатым, с орехами и какой-то нежной начинкой — невероятно вкусным.

— Не очень, — она пожала плечами, но в этом жесте не было привычной бравады. Только тихая, спокойная грусть. — Думала. О разном.

— О чём?

— О тебе, — сказала она просто, и от этой простоты у меня сердце пропустило удар. Она смотрела мне прямо в глаза, не отводя взгляда, и в её голубых глазах было столько тепла, что я готов был раствориться в этом моменте навсегда. — О том, как ты там будешь без меня. Справишься ли с этими… вампирами и прочими. Не вляпаешься ли в очередную историю.

— Кать, я…

— Я знаю, — перебила она, и на её губах появилась та самая мягкая улыбка. — Ты справишься. Ты сильный. И упрямый. И у тебя есть Лана и Мария. Просто… — она отвела взгляд, чуть покраснев, — буду переживать. Так уж я устроена.

Она протянула мне маленький свёрток — аккуратный, перевязанный бечёвкой, с бантиком, который она явно старательно завязывала.

— Это тебе. На память.

Я развернул. Внутри лежал амулет на кожаном шнурке — простой, но удивительно красивый, с голубым камнем в центре. Камень был не огранён, но в нём чувствовалась сила — он чуть светился, когда я брал его в руки, и от него исходило тонкое, едва уловимое тепло.

— Это защитный амулет, — объяснила Катя, и в её голосе появились лекторские нотки, но мягкие, не такие, как на занятиях. — Я сама сделала. Камень — лунный опал. Он оберегает от тёмной магии, от сглаза, от дурных влияний. И ещё… — она чуть замялась, и румянец на её щеках стал ярче, — я вложила в него частичку себя. Чтобы ты чувствовал, что я рядом. Даже когда далеко.

Я надел амулет на шею. Камень приятно холодил кожу, и я действительно почувствовал что-то — волну тепла, спокойствия, уверенности. Будто она действительно была рядом, положила руку мне на плечо и сказала: «Всё будет хорошо».

— Спасибо, Кать, — сказал я, глядя ей в глаза. Голос почему-то сел, пришлось откашляться. — Я буду носить. Всегда. Честно.

Она улыбнулась, и в её глазах блеснули слёзы — не горькие, а светлые, как роса на утренних цветах.

— Снимай иногда. А то… Роб, пиши мне, — прошептала она. — Каждый день. Хотя бы пару слов. Чтобы я знала, что ты жив и не вляпался.

— Обязательно, — пообещал я. — И ты пиши. Как ты тут, чем занимаешься, не взорвала ли библиотеку без меня.

— Библиотеку не взорву, — фыркнула она. — А вот без тебя тут будет… скучно.

Я придвинулся к Кате и обнял. Крепко, по-настоящему, как обнимаются люди, которые не знают, когда увидятся снова, и хотят запомнить это ощущение — тепло, близость, биение сердец. Я чувствовал, как бьётся её сердце — часто-часто, как у пойманной птички, как дрожат её плечи, как пахнут её волосы — тем самым цветочным ароматом, который я запомнил навсегда, смесью ромашки, липы и чего-то ещё, только её.

— Береги себя, — шепнула она мне в плечо.

— И ты.

Я отстранился, посмотрел на неё в последний раз в этом году. Такая маленькая и хрупкая, но на самом деле — сильная, как сталь. Улыбалась, но глаза были влажными.

Я вышел в коридор и долго стоял, прислонившись к стене. В груди было тепло и немного грустно. Амулет на шее грел, напоминая, что я не один.

* * *

Вечером мы собрались в моей комнате. Я, Громир и Зигги. Сидели, пили чай (Громир умудрился добавить в свой что-то покрепче из заначки, но мы сделали вид, что не заметили), болтали о будущем.

Комната наша, обычно заваленная вещами и напоминавшая поле боя после артобстрела(даже Оливия уже еле сдерживалась от нашей свинячий жизни), сейчас выглядела почти пустой. Мои сумки стояли у двери, аккуратно собранные, готовые к завтрашней поездке. Громир уже всё собрал, но его вещи лежали небрежными стопками — он оставался, так что особо не парился. Зигги тоже был почти готов, но его рюкзак, раскрытый на кровати, напоминал скорее склад алхимических реактивов, чем дорожную сумку: оттуда торчали пробирки, колбочки, какие-то мешочки с порошками и даже, кажется, одна дохлая мышь (я решил не уточнять).

— Ну, — начал Зигги в очередной раз, поправляя очки, которые, как всегда, норовили съехать на нос, — я завтра к Тане еду. Познакомлюсь с её семьёй. Представляете? Родители, братья, сёстры, бабушки, дедушки, тёти, дяди, кошки, собаки, хомяки — всё как полагается. И все будут на меня смотреть. И оценивать. И задавать вопросы.

— А если не понравишься? — спросил Громир, с хрустом откусывая печенье. Крошки полетели во все стороны, но мы уже привыкли.

— Тогда буду убегать, — с абсолютно серьёзным лицом ответил Зигги, и мы заржали так, что, кажется, стены задрожали, а с полки упала книга.

— А если они тебя поймают? — не унимался Громир, утирая выступившие слёзы. — У них там, наверное, свои методы поимки зятьёв.

— Буду отбиваться алхимией, — Зигги похлопал по своему рюкзаку, и оттуда что-то угрожающе зашипело. — У меня с собой несколько взрывоопасных смесей. Если что — рвану так, что все разбегутся.

— Главное, не взорви невесту, — хмыкнул я, подливая себе чай.

— Невесту не трону, — Зигги прижал руку к сердцу с пафосом, достойным столичного актёра. — Она святое. А вот её братцев, если они слишком рьяно будут допрашивать о моих намерениях, можно и припугнуть.

— А ты, Громир? Не передумал? — спросил я, поворачиваясь к другу.

Громир вздохнул, откинулся на спинку стула и уставился в потолок. На его лице было написано такое блаженство, такое умиротворение, что даже спрашивать не стоило — и так всё понятно.

— Остаюсь здесь, — сказал он мечтательно, и голос его звучал так, будто он говорил о прекраснейшей из женщин. — С Оливией. Будем гулять по ночной академии, пить чай, смотреть на снег… Ну, ты понял.

— Смотрите, чтобы вас не спалили, — предупредил Зигги, поправляя очки. — Дежурные ходят, ищейки у них чуткие. А если поймают — неприятностей не оберёшься.

— Не спалят, — уверенно ответил Громир. — Я всё продумал. У меня план.