— Я знала! Я знала, что ты справишься! Мой гений! Мой умница! — Она целовала меня в щёки, в нос, в лоб, не обращая никакого внимания на то, что на нас смотрят проходящие мимо студенты. Её алые глаза сияли таким счастьем, что я сам чуть не прослезился.

— Лан, задушишь, — просипел я, смеясь.

— Ничего, переживёшь!

Следующей подошла Мария. Она выступала первее меня и, разумеется, сдала тоже на отлично. Маша не прыгала на шею, не кричала — просто подошла, обняла крепко-крепко, прижалась на секунду, а потом отстранилась и чмокнула в щёку. Её зелёные глаза смотрели с такой теплотой, что внутри всё переворачивалось.

— Горжусь, — прошептала она одними губами, но это слово значило больше, чем любые громкие фразы.

Я обнял её в ответ, чувствуя, как пахнут её волосы — чем-то знакомым, домашним, уютным.

Потом я поднял глаза и увидел Катю, которая последовала на выход за мной из аудитории.

Она стояла чуть поодаль, прислонившись к стене, и улыбалась. Не так, как обычно улыбалась на людях — сдержанно, официально, — а по-настоящему. Широко, открыто, будто это она только что защитила доклад на отлично. В её глазах блестели счастливые искорки, и она даже не пыталась их скрыть.

Я подошёл к ней. На секунду замер, встречаясь взглядом. А потом обнял — быстро, но крепко, чувствуя, как она на мгновение прижимается в ответ.

— Спасибо, — сказал я тихо, одними губами, но она поняла.

— Ты сам молодец, — ответила Катя, и в её голосе не было ни капли притворной скромности. — Я только помогла.

— Ты сделала больше, чем просто помогла.

Она чуть покраснела и отстранилась, но улыбка не погасла.

И тут в разговор ворвался Громир. Он возник из ниоткуда, как всегда, и хлопнул меня по спине своей огромной ладонью. Звук был такой, будто по камню ударили. Я качнулся вперёд, едва удержавшись на ногах.

— Молодец, братан! — заорал он на весь коридор. — Я ж говорил, что ты справишься! А этот Греб… — он скривился, — видел его рожу? Я думал, он лопнет от злости!

— Громир, тише, — зашипел Зигги, подходя и поправляя очки. — Не ори на всю академию.

— А что такого? — не унимался Громир. — Пусть все знают, какой у нас друг умный!

Зигги закатил глаза, но улыбался. Он протянул мне руку, и когда я пожал её, сказал с деланой серьёзностью:

— Ну, теперь ты официально не просто спортсмен, но и умник. С тебя причитается.

— С меня причитается? — рассмеялся я. — Я из-за вашего храпа выучить ничего не могу. А я смотрю после моего доклада сделали перерыв?

Лана, которая всё это время висела на моей руке, вдруг хлопнула в ладоши:

— Так, всё! Пошли в столовую! Отметим!

— Отметим чем? — насторожился Зигги.

— Чай, компот, пирожные, — перечислила Лана. — Ты что подумал? Мы культурно посидим.

— А, ну если культурно, — Зигги облегчённо выдохнул.

Мария взяла меня за другую руку, и мы двинулись по коридору — всей гурьбой, шумные, счастливые. Громир что-то рассказывал про то, как он чуть не задушил Греба взглядом, когда тот задавал свой дурацкий вопрос. Зигги комментировал, что Громир вообще не умеет убивать взглядом, у него для этого арбалет есть. Катя шла рядом и тихо смеялась.

Я смотрел на них — на своих друзей, на своих девушек — и чувствовал, как внутри разливается тепло. Настоящее, глубокое, до самого дна души.

Сегодня был хороший день. Очень хороший день.

* * *

Но, стоило нам только уйти. Как профессора решили продолжить. Так что я остался в коридоре, дожидаться друзей, которые ещё не сдали. Прошло несколько часов. Я хотел есть. Но, адреналин, Лана, Мария, а затем друзья, что выходили по одному, перекрывали это чувство. А затем…Let’s go stolovaja!

* * *

Столовая встретила нас привычным гулом. Здесь всегда было шумно, всегда пахло едой и магией, всегда кто-то смеялся или спорил. Но сегодня для нас этот гул звучал по-особенному — как музыка, как саундтрек к нашему маленькому празднику.

Мы заняли большой стол у окна, отодвинув стулья с таким видом, будто захватили вражескую территорию. Лана командовала набегом на еду: кто-то пошёл за чаем, кто-то за компотом, кто-то за пирожными. Через пять минут стол ломился от тарелок и кружек.

Громир, который куда-то отлучился на пару минут, вернулся с самым загадочным видом и выложил на середину стола… пирожное. Огромное, с кремовыми розочками, явно не из студенческой столовой.

— Откуда? — выдохнул Зигги.

— Из преподавательской, — невозмутимо ответил Громир, усаживаясь.

— Как⁈

— Не спрашивай.

Мы переглянулись и решили не спрашивать. Пирожное было слишком красивым, чтобы задавать вопросы.

Лана подняла свою кружку с чаем. В её алых глазах плясали чертики.

— За Роберта! — провозгласила она. — За нашего гения-минотавра!

— Я не минотавр, — возразил я, но меня никто не слушал.

— Но доклад про них был отличный, — засмеялась Мария, прижимаясь ко мне плечом. — Так что засчитывается. Ты теперь почётный минотавр академии.

— У меня даже рогов нет.

— Это поправимо, — вставил Зигги, поправляя очки.

— Иди ты.

Мы чокались кружками, ели, смеялись. Кто-то рассказывал истории, кто-то подливал чай, кто-то незаметно стащил кусок пирожного (я видел, Громир, это был ты). Атмосфера была такой тёплой, такой уютной, что, казалось, можно протянуть руку и потрогать это счастье.

Зигги, раскрасневшись от чая и эмоций, рассказывал, как он чуть не провалился на защите, перепутав даты правления какого-то древнего мага. — Я говорю: «В пятом веке», а Торрен смотрит на меня и говорит: «В пятом? Вы уверены?». И тут до меня доходит, что я перепутал пятый с шестым. Я стою, красный как рак, и выдаю: «Я имел в виду, что в пятом веке были предпосылки, а в шестом — расцвет». И Торрен такой: «Лихо вывернулись. Ладно, проехали».

Мы заржали. Зигги умел выкручиваться — это факт.

Громир, который до этого молча уничтожал бутерброды, вдруг оживился:

— А я вообще не понял, о чём меня Элиан спрашивал. Сидит, смотрит своими глазищами и говорит: «Объясните природу магического резонанса в артефактах третьего порядка». А я даже не знал, что есть какие-то порядки! Ну я и выдал: «Потому что магия».

— И что? — спросил я.

— А он подумал, улыбнулся и говорит: «Ответ неверный, но аргумент убедительный»! — Громир заржал так, что, кажется, стол подпрыгнул. — Представляете? «Потому что магия» — и сдал!

Катя качала головой, но улыбалась. Она сидела напротив, и в её глазах было столько тепла, сколько я редко видел. Она была здесь, с нами, своя. Уже своя.

Я смотрел на них. На Лану, которая сидела рядом и незаметно гладила мою руку под столом — её пальцы выписывали круги на моей ладони, и от этого по телу разбегались мурашки. На Марию, которая что-то оживлённо обсуждала с Катей — кажется, опять про ювелирку, потому что то и дело мелькали слова «сапфиры» и «оправа». На Громира и Зигги, которые спорили, кто больше заслуживает последний кусок пирожного, и чуть не подрались.

И думал о том, что это, наверное, самый лучший день за последнее время. Нет, не наверное — точно. Самый лучший.

В какой-то момент я поднял глаза и увидел её.

Элизабет стояла у входа в столовую. Одна, вжав голову в плечи, бледная, с опухшими глазами. Она смотрела на нашу компанию — на наш смех, на наше тепло, на наше счастье. И в её взгляде было что-то такое… тоскливое. Такое голодное. Будто она смотрела на витрину с едой, будучи голодной, но зная, что ей никогда не войти внутрь.

Наши взгляды встретились. Она дёрнулась, развернулась и вышла, почти побежала.

— Ты чего? — спросила Лана, почувствовав, как я напрягся.

— Да так, — ответил я, отводя глаза. — Показалось.

Но это не было «показалось». И мы оба это знали.

* * *

Вечером, когда мы расходились по комнатам, я поймал себя на мысли, что этот день останется в памяти надолго. Последний экзаменационный день перед каникулами. Мы стояли у развилки — девочкам направо, мальчикам налево — и не хотели расходиться.