Я глубоко вздохнул.

— Горные минотавры, — начал я, и мой голос прозвучал на удивление твёрдо. — Долгое время они считались просто агрессивными монстрами, терроризирующими предгорья. Но новые археологические находки позволяют взглянуть на них совершенно иначе…

Слова полились сами собой. Я говорил, и чувствовал, как аудитория затихает, вслушиваясь. Где-то в первом ряду Зигги сжимал кулаки и мысленно болел за меня. Где-то в дальнем углу, стояла девушка, которая так и не решилась заговорить. А передо мной были преподаватели, которые решали мою судьбу.

Но сейчас я не думал об этом. Я просто рассказывал историю. Историю народа, которого больше нет. Историю, которая могла бы стать уроком для всех нас.

— … чудища с бычьими головами, которые выходят из пещер только затем, чтобы убивать и разрушать. Именно так их описывают дварфийские хроники, именно так их изображают на гобеленах в замках знати.

Я сделал паузу, давая словам осесть в сознании слушателей.

Я рассказывал о том, как минотавры создавали сложные социальные структуры, как их города уходили глубоко под землю, образуя лабиринты, которые дварфы безуспешно пытались повторить веками. О том, как они развивали собственную магическую традицию — не похожую на человеческую, не похожую на дварфийскую, но от этого не менее глубокую и сложную.

— Вот этот амулет, — я указал на изображение в раздаточном материале, который подготовил заранее, — был найден в северных предгорьях. Долгое время его считали дварфийской работой, но посмотрите на символы. Это не дварфийские руны. Это письменность минотавров. И она расшифрована.

Я привёл примеры: таблички с законами, которые были справедливее многих человеческих, погребальные обряды, полные скорби и уважения к предкам, торговые договоры с теми же дварфами, которые доказывали, что отношения были не только враждебными.

— Герману фон Эйхвальду, — я кивнул в сторону Торрена, — удалось доказать, что конфликт с дварфами возник не на пустом месте. Дварфы считали горы своей территорией, данной им по праву первородства. Но минотавры жили там тысячелетиями. Они пришли раньше, освоили эти земли, построили на них свою цивилизацию. А потом пришли дварфы с их железом и огнём и сказали: «Это наше».

В аудитории стало тихо. Даже те, кто сидел на задних рядах и до этого перешёптывался, замерли.

— Это было столкновение цивилизаций, — продолжал я. — Каждая из них считала себя правой. У каждой были свои аргументы, свои святыни, свои погибшие. И если бы мы посмотрели на это глазами минотавров, возможно, история выглядела бы иначе. Может быть, мы бы увидели не монстров, а народ, который пытался защитить свой дом.

Я рассказал о мирных договорах, которые пытались заключить обе стороны. О торговле, которая велась, несмотря на войны — археологи находили дварфийские изделия в руинах минотавров и наоборот. О том, как минотавры перенимали дварфийские технологии обработки металла, а дварфы — магические практики минотавров.

— Они учились друг у друга, — сказал я. — Даже когда убивали друг друга. Потому что война не отменяет уважения. Потому что даже враг может научить тебя чему-то.

Я замолчал, собираясь с мыслями для финала.

— История учит нас, что правда всегда сложнее, чем кажется. Минотавры не были просто монстрами. Они были народом — со своей культурой, своей магией, своей болью. И мы потеряли их. Потеряли из-за собственной предвзятости, из-за нежелания взглянуть на мир чужими глазами. А могли бы… могли бы узнать столько всего.

Тишина в аудитории стояла такая, что было слышно, как где-то за стеной капает вода. Кап… кап… кап… Каждый звук отдавался в ушах.

Потом Торрен поднялся со своего места.

Я замер. Этого не было в сценарии.

Он посмотрел на меня поверх очков — и начал аплодировать.

Медленно, отчётливо, глядя прямо в глаза. К нему присоединилась леди Мортон — её аплодисменты были тише, но от этого не менее искренние. Громвальд хлопнул своими огромными ладонями раз, другой, третий — и звук разнёсся по аудитории, как гром.

Потом зааплодировали студенты. Сначала неуверенно, потом всё громче, и вот уже весь зал гремел овацией.

Я стоял, чувствуя, как краска заливает щёки. Это было… неожиданно. Приятно, но неожиданно.

Когда аплодисменты стихли, Торрен снова сел и жестом предложил мне продолжать.

— Вопросы будут? — спросил я, чувствуя, как адреналин пульсирует в висках.

— Будут, — кивнул он, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение. — Обязательно будут. Но сначала я хочу сказать, Арканакс. Вы меня удивили. Приятно удивили.

Я выдохнул, готовясь к следующему раунду. Вопросы — это всегда сложно. Но после такой поддержки можно было справиться с чем угодно.

Вопросы посыпались один за другим, как горох из прохудившегося мешка.

Профессор Торрен подался вперёд, и его глаза за стеклами очков блеснули хищным блеском. Это был его коронный взгляд — взгляд человека, который сейчас найдёт слабое место и будет долго и с удовольствием его ковырять.

— Граф Арканакс, — начал он, и в его голосе послышались маслянистые нотки, — Вы упомянули методологию датировки находок. Не могли бы Вы подробнее остановиться на том, как именно фон Эйхвальд определял возраст артефактов? И главное — насколько эти методы соответствуют современным стандартам?

Я выдохнул. Этот вопрос мы с Катей прокручивали раз десять.

— Методология фон Эйхвальда, — ответил я, — базировалась на трёх основных принципах. Во-первых, стратиграфический анализ — то есть изучение слоёв земли, в которых находились артефакты. Во-вторых, магический остаточный фон — каждый предмет хранит следы магии своего времени, и по интенсивности свечения можно определить возраст с погрешностью плюс-минус пятьдесят лет. И в-третьих, сравнительный анализ с дварфийскими хрониками, где часто упоминались контакты с минотаврами.

Торрен кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Современные стандарты, — продолжил я, — добавили к этому методу магической спектроскопии, который фон Эйхвальд, естественно, использовать не мог. Но его базовая методология подтверждена позднейшими исследованиями — в том числе работами магистра Вейсмана, который в своих трудах неоднократно ссылался на раскопки фон Эйхвальда.

— Достаточно, — Торрен откинулся на спинку стула и даже, кажется, чуть расслабил губы. Для него это было равносильно овациям.

Леди Мортон подняла руку, и я сразу почувствовал, как напряжение спадает. Её вопросы никогда не были каверзными — только уточняющими, помогающими раскрыть тему глубже.

— Вы упомянули магическую традицию минотавров, — сказала она мягко. — Не могли бы Вы рассказать подробнее о том, как она проявлялась? Были ли у них свои школы магии, свои направления?

Я улыбнулся. Это была моя любимая часть доклада.

— Судя по найденным артефактам и расшифрованным текстам, у минотавров существовало как минимум три направления магии. Первое — боевая магия, ориентированная на усиление физической силы и создание защитных барьеров. Второе — магия земли, связанная с их подземным образом жизни. Они умели укреплять тоннели, создавать иллюзии в лабиринтах, даже управлять небольшими землетрясениями. И третье, самое интересное — магия памяти.

— Магия памяти? — переспросила леди Мортон, и в её глазах загорелся неподдельный интерес.

— Да. Минотавры верили, что смерть — это не конец, а переход в иное состояние. Они создавали специальные амулеты, которые хранили воспоминания умерших. Считалось, что вожди продолжают жить в этих амулетах и могут советовать потомкам. — Я указал на изображение одного из артефактов. — Вот этот камень, например, содержит в себе магический слепок личности. Мы не можем его активировать — утрачена технология, — но сам факт существования таких артефактов говорит о высоком уровне развития.

Леди Мортон удовлетворённо кивнула и что-то записала в блокнот.

И тут произошло неожиданное.

Громвальд, который всё это время сидел с каменным лицом и, казалось, дремал с открытыми глазами, вдруг подался вперёд и прогудел: