Тогда я взял клитор в рот. Легко посасывал, водил языком, чувствуя, как она тает, как её пальцы вцепляются в простыни, как дыхание сбивается до коротких, рваных всхлипов.

— Ох… Роберт… — простонала она. — Да… пожалуйста…

Я ввёл в неё палец. Осторожно, медленно. Она была узкой, тугой, но влажной и готовой. Я добавил второй палец, растягивая, готовя. Мария выгибалась, стонала, и эти звуки заводили меня невероятно. Мой член упирался в кровать, пульсировал, требуя своего.

Когда я понял, что она готова, поднялся. Встал на колени между её ног, взял член в руку и поднёс к её входу. Посмотрел ей в глаза.

— Ты точно хочешь?

Она улыбнулась сквозь слёзы счастья и кивнула.

Я вошёл медленно. Сначала только головка — Мария ахнула, вцепилась в мои плечи. Я замер, давая привыкнуть. Потом глубже, ещё глубже, пока не вошёл полностью. Она была тугой, горячей, невероятно тесной. Я чувствовал, как её стеночки сжимаются вокруг меня, пульсируют.

Я начал двигаться. Медленно, плавно, глубоко. Входил почти до конца и снова погружался, чувствуя каждый миллиметр. Мария стонала — сначала тихо, потом громче, смелее. Её ноги обвили мою талию, руки гладили спину, грудь, лицо.

— Да… да… — повторяла она. — Ещё… не останавливайся…

Ритм ускорился. Я двигался быстрее, глубже, чувствуя, как она подмахивает бёдрами, как её дыхание сбивается до крика. Комната наполнилась её стонами — громкими, откровенными, без стеснения. Я целовал её, заглушая крики, но она вырывалась и стонала снова.

— Роберт! — закричала она, выгибаясь. — Я… я сейчас…

Её тело напряглось, выгнулось дугой. Внутренние мышцы сжались вокруг меня в тугом, пульсирующем спазме. Она кончила с громким, протяжным стоном, обмякла, тяжело дыша.

Я вышел из неё. Провёл членом по её животу вверх, к груди, и кончил — тёплые, густые струи легли на её кожу, собираясь в лужицы на сосках, в ложбинке. Мария смотрела на это заворожённо.

Она подняла руку, коснулась спермы на своей груди. Провела пальцем, собирая, поднесла к губам, попробовала. Чуть поморщилась — видимо, непривычно, но не отстранилась. Её пальцы продолжали водить по груди, размазывая, изучая.

— Какая… жидкая, — прошептала она задумчиво. — У Ланы была гуще.

— Повторюшка, — раздался насмешливый голос.

В дверях стояла Лана. Полностью голая, с мокрыми после душа волосами, с лёгкой улыбкой на губах. Она закатила глаза, но в этом жесте не было злости — только бесконечное, снисходительное веселье.

— Не правда, — обиженно надулась Мария, но тут же смутилась и отвернулась.

Лана подошла к кровати, грациозно уселась рядом, поджав под себя ноги. Её алай глаза сияли озорством.

— Ну-ну, — протянула она, окидывая нас обоих довольным взглядом. — Я смотрю, вы тут без меня хорошо справлялись.

2 декабря. 21:30

Я сидел за столом, откинувшись на спинку стула, и чувствовал себя так, будто меня переехало магическим поездом, а потом собрали заново, но перепутали детали. Передо мной стояла кружка с дымящимся чаем — Мария собственноручно заварила, пока я пытался прийти в себя после всего произошедшего.

Мы помылись. Оделись. Ну, как оделись — я натянул брюки, Мария накинула какой-то длинный халат, скромно запахнувшись, а Лана… Лана была в моей рубашке. Просто в моей рубашке, надетой на голое тело, и, судя по её довольной мордашке, чувствовала себя в ней королевой вселенной.

Мария сидела рядом. Скромно, подобрав ноги, с идеально прямой спиной. Она помешивала чай в своей кружке и изредка поглядывала на меня — быстро, украдкой, и сразу отводила взгляд. Щёки у неё всё ещё горели ровным, стойким румянцем, который, кажется, поселился там навечно.

Лана сидела справа от меня. Вплотную. Бедро к бедру. Она гладила мои волосы, перебирала пряди, иногда накручивала на палец(давно не стригся) и тихо, довольно мурлыкала что-то себе под нос. От неё пахло гелем для душа и чем-то ещё — сытостью, удовлетворением, абсолютным кошачьим счастьем.

Я сделал глоток чая. Горячо. Вкусно. Травяной, с мятой и чем-то ещё, чуть сладковатым.

Со стояком ворвался. Всё случилось. А теперь я нихрена не понимаю…

Мысль пульсировала в голове, не давая покоя. Я переводил взгляд с одной на другую и пытался осознать реальность.

Да как так-то? Ладно Лана — фетишистка, стоит мне мурлыкнуть и она дозволит поселить в нашей постели вторую-третью девушку. Но Мария… Мария, которая ещё утром цедила сквозь зубы про «трахать меня надо» и выглядела так, будто я ей должен вагон золота за сам факт существования. Как она на это согласилась? Сидит вот, красная, но сидит. Чай пьёт. Как ни в чём не бывало.

— Вкусный чай, — сказал я, просто чтобы нарушить тишину.

Мария оживилась. Подняла глаза, улыбнулась — робко, но довольно.

— Ага. Это мой любимый. Из дома привезла, — заговорила она тихо, но с теплотой. — У нас в поместье свои травы собирают, на заливных лугах за рекой. Там особенный воздух, знаешь, влажный, с речной прохладой. Мята там растёт — не такая, как везде, более нежная, с лимонным оттенком. И ещё иван-чай добавляют, чуть-чуть, для цвета. Воспитательница научила сбор делать, она у меня травница знатная была. Говорила, что такой чай сердце успокаивает и мысли в порядок приводит. Хоть отец и был против чёрной работы.

Она говорила и говорила, увлекаясь, и с каждым словом её голос становился увереннее. Видимо, тема трав и дома была для неё безопасной, привычной. Местом, куда можно сбежать от смущения.

Я слушал вполуха, потому что краем глаза видел Лану. Она не пила чай. Она вообще ничего не делала — только смотрела на меня. Её алые глаза сияли, изучали каждую чёрточку моего лица, каждое движение губ, когда я пил. Она гладила мои волосы и мурлыкала, и в этом мурлыканье было столько обожания, что мне становилось слегка не по себе. И одновременно — тепло. Очень тепло.

Еб твою мать!

Я снова отхлебнул чай, пытаясь спрятать усмешку в кружке.

Это чааааай! Чай из особых трав с заливных лугов! Я сижу в комнате Марии, пью чай, а две моих жены — одна официальная, другая по договору — смотрят на меня так, будто я подарок богов. И одна из них, которая ещё вчера меня ненавидела, сейчас рассказывает про воспитательницу-травницу. Что за день? Что за жизнь?

Я поставил кружку на стол, чувствуя, как губы сами растягиваются в дурацкой, счастливой улыбке.

— Отличный чай, — повторил я, глядя на Марию. — Правда. Спасибо.

Она зарделась ещё сильнее, но улыбнулась в ответ — открыто, светло.

Лана наклонилась и чмокнула меня в висок.

— Мой хороший, — прошептала она.

И я понял, что даже если я ничего не понимаю в этой жизни, в этом мире, в этих женщинах — сейчас мне всё нравится. Абсолютно всё. Главное…не доводить их до желания запереть меня где-нибудь.

Я вздохнул, чувствуя, как этот выдох собирает всю мою смелость в кулак. Идиллия была такой хрупкой, такой тёплой, что любое неосторожное слово могло разбить её вдребезги. Но молчать дальше было нельзя.

— Девушки, — начал я, глядя в кружку с чаем, потом перевёл взгляд на них. — Так… мы теперь вместе? Никто не ревнует? Никто не объявляет войну друг другу? Втроём?

Мария замерла. Её пальцы, сжимавшие кружку, побелели. Она медленно подняла на меня глаза, и в них мелькнуло что-то… хищное. Знакомое. Та самая вспышка, которая обычно предвещала бурю. Она прищурилась, глядя на Лану, и в этом взгляде читалась тысяча вопросов, сомнений, ревнивых подозрений.

— Конечно, коть, — промурлыкала Лана, даже не дрогнув. Она продолжала гладить мои волосы, и в её голосе не было ни капли напряжения. — Мы же умные девочки. Договоримся.

Я посмотрел на Марию. Ждал. Сердце колотилось где-то в горле.

— Угу, — выдавила она. Коротко. Глухо. Ни да, ни нет.

Я встал. Подошёл к Марии. Она подняла на меня удивлённые глаза — в них плескалась растерянность, страх, надежда. Я взял её лицо в ладони и поцеловал.