— Дай пройти, — прошептала она едва слышно. Глухо. Безнадёжно.

Но не сдвинулась с места.

— Это всё, что хочешь мне сказать? — мой голос прозвучал тише, чем я планировал.

— А ты? — она подняла взгляд, в котором мелькнула тень прежней дерзости.

— Я только начал разговор. — Я чуть наклонил голову, разглядывая её. — Это ты у нас тут избегаешь меня.

— Потому что ты меня бросил. — слова упали тяжело, с обидой, которую она даже не пыталась скрыть.

Я вздохнул.

— Я чуток погорячился. Тогда была очень… непростая ситуация.

— Как скажешь… — она пробубнила это в сторону, в пол, куда угодно, лишь бы не смотреть на меня. — Но за язык тебя никто не тянул.

— А ты на радостях и поверила?

Она резко вскинула голову, и в её алых глазах вспыхнул тот самый знакомый, ненавистный огонь. Обида трансформировалась в ярость, такую естественную для неё, родную.

— С чего это вдруг? — голос зазвенел. — Я переживала! Пока ты кайфуешь… по барам шляешься…

— Следишь за мной? — я не сдержал улыбки.

— Если мне приходится быть твоей второй женой, то да. — Она выпрямилась, пытаясь вернуть утраченное достоинство. — Слежу, чтобы честь мою не запортачил!

— Как мы заговорили. — я покачал головой. — А если бы не договор императора и твоего отца, убежала бы? К другому?

— Да. Так бы и сделала! — отчеканила она, гордо вздёрнув подбородок.

Я поднял руку и щёлкнул ноготком по её аккуратному, чуть вздёрнутому носику.

— Ай! — она дёрнулась, прижала ладонь к лицу, глядя на меня с возмущением.

— Верю, верю. — Я улыбнулся уже теплее. — Я тебя люблю и ты моя девушка. Так что давай без обижулек и попыток мне сделать больно. Я тоже по тебе скучаю. Просто утомился от всей этой драмы.

Она замерла. Её дыхание сбилось. Ярость в глазах погасла так же быстро, как вспыхнула, оставив после себя лишь усталость и что-то очень уязвимое.

Лана вздохнула. Длинно, прерывисто. Опустила голову, и её белоснежные волосы упали вперёд, скрывая лицо.

— Что молчишь? — спросил я тихо.

— Я сильная женщина. — прошептала она, и в этом шёпоте не было ни грамма прежней гордости. Только усталое, почти детское: «пожалей меня». — Я могу быть самостоятельной и…

Я не дал ей договорить.

Обнял. Просто притянул к себе, крепко, без лишних слов, утыкаясь носом в макушку, вдыхая тот самый сладковато-холодный аромат её волос. Она сначала напряглась всем телом — привычная защитная реакция. А потом… расплылась.

Это единственное слово, которое приходило в голову. Лана буквально растаяла в моих руках, обмякла, прижалась так плотно, будто пыталась стать частью меня. Её пальцы вцепились в ткань моей формы на спине, сжали до складок. Она обняла в ответ — отчаянно, жадно, как утопающий за соломинку.

Мы стояли так, наверное, целую вечность. Или несколько секунд. Я потерял счёт времени.

— Ты покушал хорошо? — её голос был приглушённым, уткнувшимся мне в грудь. — У тебя животик урчит.

Я фыркнул.

— Да… бегом, бегом. Перехватил на лету.

— Он не нормальный! — раздался жалобный, почти скулёжный голос Громира. Мы оба обернулись. Громир стоял в нескольких метрах, держась за живот и глядя на нас с Зигги так, будто мы лично отняли у него последний ужин. — Не даёт нам питаться! Держит нас на голодном пайке!

— А ты давай не жалуйся, — буркнул я, не выпуская Лану из объятий.

— Мне приготовить вкусненького? — Лана подняла на меня глаза. В них уже не было ни обиды, ни ярости. Только мягкая, почти сонная нежность. — Я могу не пойти на пару и…

— Не стоит. — я коснулся пальцем её щеки. — Всё хорошо.

Она смотрела на меня, приоткрыв губы, и в этом взгляде было столько непроизнесённого, что у меня внутри что-то перевернулось.

Я поцеловал её.

Не демонстративно. Не страстно, до потери пульса. Медленно. Осторожно. Так, будто мы оба боялись спугнуть этот момент. Её губы были мягкими, чуть припухшими, пахли мятой и чем-то ещё, только её. Она выдохнула в мой рот — коротко, удивлённо, — а потом ответила. Без привычной хищной хватки, без желания доминировать. Просто ответила. Робко. Доверчиво.

Когда я отпустил её, Лана сияла. Не улыбалась — именно сияла, изнутри, всем лицом. Её щёки порозовели, губы распухли, а в алых глазах плескалось столько света, что, казалось, этот тёмный коридор стал на пару тонов ярче.

— Всё. — я откашлялся, пытаясь вернуть контроль над голосом. — Топай кушать. Пока пара не началась.

— Угу, — кивнула она, но не двинулась с места. Только смотрела на меня, чуть склонив голову набок.

— Ну? — я вопросительно приподнял бровь.

Она снова потянулась ко мне. Медленно, неотрывно глядя в глаза. Её губы снова нашли мои — коротко, быстро, словно она ставила печать.

— Ещё, — шепнула она, отстранившись на миллиметр.

— Иди уже, — я легонько подтолкнул её в плечо, чувствуя, как предательски расплывается лицо в улыбке.

Она улыбнулась в ответ — открыто, счастливо — и наконец-то скользнула мимо меня в столовую.

— Боги, — выдохнул Зигги, поправляя очки. — Я чувствую себя свидетелем на брачной церемонии. Каждый день.

— Заткнись, — сказал я, но беззлобно.

— А я всё ещё голодный, — напомнил Громир.

Я посмотрел на дверь, за которой только что скрылась Лана. В груди было тепло и как-то… спокойно. Наконец-то.

2 декабря. Комната Эизабет

Греб толкнул дверь в комнату сестры и сразу почувствовал — здесь не просто темно, здесь густая, тяжёлая тьма, которая, кажется, осела на стенах и мебели липким слоем. Шторы были задёрнуты так плотно, что даже лунный свет не пробивался. В углу, на аккуратно застеленной кровати, сидела Элизабет, сжавшись в комок. Её идеально уложенные обычно волосы сейчас были спутаны, спускались бледными прядями на плечи, скрывая лицо.

— Ты идёшь? — спросил Греб, морщась от затхлого воздуха комнаты.

— Не хочу, — буркнула она в подушку, даже не поднимая головы.

— Но тебе нужно поесть. — Греб старался говорить твёрдо, но в голосе проскальзывала непривычная мягкость. — Ты второй день ничего не ела.

— Я сказала же! — она резко дёрнулась, и в её голосе звякнула истерика. — Я не хочу!

Греб вздохнул. Тяжело, всей грудью. Прошёл в комнату, присел на край кровати, стараясь не нарушать её личное пространство слишком сильно.

— Я всё исправлю, — сказал он тихо. — Мы сменим тактику. Я придумаю что-нибудь. Просто дай мне время.

— Да ничего не изменить! — Элизабет вскинула голову, и в полумраке блеснули её глаза — красные, опухшие, с размазанной по щекам тушью. — Он меня ненавидит! Я столько гадостей ему наговорила! Столько! Я… я унижала его, называла бесполезным, говорила, что он безродная шавка и многое другое… А он… а теперь…

Она не договорила — голос сорвался, и слёзы хлынули с новой силой. Элизабет, всегда безупречная, холодная, неприступная, — сейчас рыдала, размазывая по лицу остатки косметики, и была похожа на маленькую девочку, потерявшуюся в огромном, враждебном мире.

— В таком состоянии точно ничего не изменить. — Греб стиснул челюсть, заставляя себя не отводить взгляд. Он ненавидел видеть её такой. — Приводи себя в порядок. Будь красивой и сексуальной. Завтра пойдешь на пары. Я попробую исправить ситуацию.

— Её уже ничем не исправить. — выдохнула она, и в этом выдохе не осталось ни надежды, ни сил.

Греб помолчал. Потом его голос стал жёстким, как лезвие ножа.

— Тогда возвращайся домой! — отчеканил он. — И выйди замуж за старого графа! Этого хочешь? Чтобы его жирное и вонючее тело прикасалось к тебе?

Элизабет замерла. Её плечи перестали вздрагивать. Она медленно, словно в замедленной съёмке, чуть приподнялась на локтях, подняла на брата опухшие, покрасневшие глаза.

— Зачем ты так жестоко говоришь? — прошептала она. В её голосе не было злости. Только усталая, бесконечная боль.

— А как иначе? — Греб не отвёл взгляда, хотя внутри у него всё сжималось. — Если ты не станешь фавориткой наследного принца, то выйдешь за него. Отец не даст тебе выбора.