Я резко обернулся, чтобы посмотреть, кто осмелился так со мной обращаться, и обомлел.
Передо мной стояла Лана.
Её алые глаза, обычно пылающие страстью, сейчас были полны ледяного огня. Белоснежные волосы, уложенные в изощрённую причёску с жемчужными нитями, казались ещё белее на фоне её алого, дерзко открытого платья. Она дышала тяжело, а её пальцы всё ещё сжимали моё запястье, словно клещи.
— Лана… — выдохнул я, и это было всё, что я смог из себя выдавить.
— Роберт, — сказала Лана, и в её голосе была странная смесь боли и нежности.
Я не сдержался. Я рванулся к ней, обнял её и прижал изо всех сил, чувствуя, как дрожит её тело в моих объятиях.
— Ты где была⁈ — прошептал я, уткнувшись лицом в её белоснежные волосы. — Почему не отвечала на мои сообщения⁈ Я с ума сходил!
— Болела… и переживала, — её голос прозвучал приглушённо. — Я думала, что никогда больше тебя не увижу. — Она отстранилась, и её алые глаза снова стали пронзительными. — Ты нашёл другую?
— Нет! — ответил я сразу и твёрдо. — Это всё родители. Давление. Влияние императорской семьи. Я не хочу этого!
— Я так и думала, — сказала Лана, и её взгляд смягчился, но лишь на мгновение. — Тебя хотят выдать за Марию. Права?
— Да, — признался я, чувствуя, как камень снова ложится на душу.
— Кабель, — вдруг поджала губы Лана, и в её глазах блеснула знакомая, опасная искорка.
— Чего? — не понял я.
— Ничего! — она топнула ножкой, и это движение было таким внезапно детским на фоне всей ситуации. — Ладно. Я всё понимаю. Политика, долг, вся эта… ерунда.
— Что ты понимаешь? — с горечью спросил я. — Они настаивают, чтобы мы расстались, и чтобы я женился на ней. Я пока не знаю, как лучше поступить. Были мысли притвориться идиотом на балу или ещё что-нибудь вытворить, лишь бы сорвать их планы…
— У меня есть план, — вдруг заявила Лана, и её голос стал тихим, но чётким.
— Какой? — с надеждой спросил я.
— Я тебя убью, — абсолютно спокойно, без тени колебаний, произнесла она.
Я не успел ничего понять. Сначала из носа брызнула тёплая, солёная струйка крови. Я автоматически поднёс руку к лицу, глядя на алые капли с немым недоумением. Затем изо рта хлынул целый поток, и я почувствовал, как внутри всё рвётся и лопается. Слабость, острая и всепоглощающая, подкосила мои ноги. В следующие мгновения из моего тела, казалось, из каждой поры, начала хлестать кровь, заливая пол и мою парадную форму.
— Ла… — я попытался что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался лишь хриплый, кровавый кашель. — … как…
Моё сознание поплыло, краски мира стали тускнеть. Последнее, что я увидел, — это холодный, безразличный взгляд Ланы. Ни капли сожаления, ни боли. Лишь ледяное удовлетворение.
— Извини, Роберт, — её голос донёсся до меня будто из-под толстого слоя воды. — Но никто не смеет трогать без моего разрешения моего парня.
Она развернулась и, не оглядываясь, медленно пошла прочь по коридору, её алое платье сливалось с лужами крови на мраморе. А я рухнул на пол, в кромешную, наступающую тьму.
Финал 1 книги
Тьма обвила меня, тяжелая, бархатистая и безвоздушная. Это был не просто мрак, а живая, дышащая субстанция, впитывающая свет, звук и саму мысль. В ней не было страха, лишь бесконечная, холодная пустота. И сквозь эту пустоту, словно сквозь толщу льда, пробился чей-то голос, облеченный в шепот, что был слаще яда и нежнее похоронного звона:
«И смертью мы не станем разлучными. Твоя любовь всегда меня найдет. Как и я найду тебя везде…»
Эти слова вросли в душу ледяными корнями, став проклятием и обетом одновременно. Они были последним, что я помнил, прежде чем инстинкт выживания, дикий и неотменимый, сжал мои легкие в тиски.
С громким, сдавленным всхлипом, как человек, вынырнувший из ледяной бездны, я сделал глубокий, жадный порыв, наполняя легкие воздухом. Он обжег горло, показался неестественно громким и… пах мелом, старой бумагой и легким озоном после магии.
Сознание вернулось резко и бесцеремонно. Я сидел за деревянной партой. Передо мной лежал раскрытый конспект, а у доски магистр Торрен своим монотонным голосом бубнил о стабилизации многослойных барьерных заклинаний.
— … Таким образом, коэффициент сопротивления напрямую зависит от чистоты манного канала, а не от его пропускной способности, как ошибочно полагают дилетанты…
Мой взгляд зацепился за собственную руку, сжатую в кулак на странице. Всё было как всегда. Точнее, почти как всегда. Сквозь привычную оболочку бытия проступал ледяной отголосок той, иной реальности.
И тут чьи-то острые пальцы с невероятной силой впились мне в бок, заставляя вздрогнуть от внезапной и очень реальной боли.
— Тише! — прошипела прямо у моего уха Катя Волкова. Её голубые глаза метали молнии. — И хватит уже спать, Дарквуд! Вы сейчас на себя произвели впечатление то ли умирающего тюленя, то ли рождающегося призрака. Мешаете слушать!
Я медленно повернул к ней голову, всё ещё чувствуя на губах привкус пустоты, а в ушах — эхо того шепота.
А затем воспоминания нахлынули в мои извилины.
Сигрид. Карета. Дворец, ослепляющий золотом. Мария в ало-чёрном платье, её рука на моей. Её речь, обращённая к морю лиц. Аплодисменты. И… потом. Холодный коридор. Лана. Её алые глаза, полные… чего? Не ненависти. Не боли. Решимости. Ледяной, безжалостной решимости.
«У меня есть план. Я тебя убью».
Давящая боль. Разрывающая всё внутри. Тёплый солёный вкус крови во рту. Холод, ползущий от кончиков пальцев к сердцу. Тьма.
Лана… она убила меня? Что?
Какого чёрта вообще происходит⁈
Сердце бешено заколотилось в груди, отказываясь верить. Это был бред. Кошмар. Галлюцинация после слишком крепкого вина. Я умер? Или… это шутка какая-то⁈ Но воспоминание о боли было слишком реальным, слишком физическим, чтобы его отрицать.
И в этот момент, сквозь гул крови в ушах и голос профессора, я услышал другой звук. Тихий, но отчётливый. Не металлический щелчок, а нечто иное — сухой, крошащийся ТРЕСК.
Мой взгляд автоматически упал на левую руку, всё ещё сжатую в кулак на учебнике. Там, на пальце, была та самая печатка — чёрная, холодная, подарок-проклятие от Кейси, которую я не мог снять, которую не мог повредить даже в самых жестоких стычках.
И сейчас она… разрушалась.
Тонкая паутинка трещин пробежала по её гладкой поверхности. Она не просто раскололась пополам. Она рассыпалась. Медленно, почти невесомо, словно пепел, чёрный металл превратился в мелкую пыль, осыпавшуюся с моего пальца на страницы конспекта. На парте осталась лишь маленькая кучка тёмного порошка.
В голове наступила оглушительная тишина, в которой зазвучал один-единственный, обезумевший вопрос:
Чего⁈ Даже моя сила не могла её разрушить! Она выдерживала всё! Так ПОЧЕМУ⁈
Я уставился на безобразное пятно на учебнике, на свой чистый палец, и все обрывки — смерть, воскрешение, пропущенные дни и этот рассыпавшийся артефакт — сомкнулись в единую, чудовищную картину.
Неужели… это всё как-то связано?
Печатка была символом долга, обязательства, цепи. И теперь эта цепь была не просто разорвана. Она была обращена в прах.
Что бы ни случилось со мной, это не просто вернуло меня к жизни. Это стёрло одно из самых прочных обещаний, данных мной в этом мире. Я был не просто жив. Я был свободен от одной из самых могущественных уз.
И от этого осознания по спине пробежал ледяной холод, куда более страшный, чем память о смерти. Я реально умер, но почему Волкова так спокойна? Почему…Почему я на уроке?
— Кать, — я повернулся к Волковой, голос срывался на хриплый шепот. — Что произошло на дне рождения у принцессы? Ты в курсе? Со мной ничего не происходило?
Катя оторвалась от конспекта и недовольно на меня посмотрела. Но в её взгляде было не просто раздражение. Была усталость. Глубокая, вселенская усталость.
