Комната была пуста и блаженно тиха. Громир и Зигги, видимо, всё ещё оттачивали свои навыки где-то на полях, полигонах или в иных мирах. Я рухнул на кровать лицом в подушку и застонал. Не от физической боли, а от осознания всей той пиздецовой арифметики, что обрушилась на мою бедную голову.

Я нравлюсь Кате. Кате Волковой. Белобрысой, идеальной, вечно орущей мегере с фигурой богини и характером голодного ротвейлера.

Мозг отчаянно пытался протестовать. «Не может быть! Она же тебя ненавидит! Она с первого дня только и делает, что орет, строит козни и смотрит на тебя, как на говно на подошве!»

Но факты, блять, — упрямая штука. Этот её дикий, ревнивый взгляд в столовой. Эта истерика в раздевалке, которая сейчас выглядела уже не просто злостью, а самой что ни на есть классической бурей гормонов и обидой «почему он с ней, а не со мной?». Да та же Лена с её похабными хештегами, которая, видимо, знала о чувствах Кати больше всех.

Так зачем, сука, надо было устраивать все эти концерты? Почему нельзя было просто подойти в тот самый первый день и сказать: «Слушай, Дарквуд, ты, конечно, мудак редкостный, но я, блять, вся изошлась, пока на тебя смотрела. Давай как-нибудь»?

Ответ пришёл сам собой, тяжёлый и очевидный: Жанна.

Жанна, которая появилась как греческая богиня из пара душа, с обнажённой задницей и дерзкой ухмылкой. Жанна, которая опередила, перехватила инициативу, посмотрела на Катю как на младшую сестрёнку и заявила: «Спасибо, я это съем».

А я, идиот, повелся. На её красоту, на её статус, на эту опасную игру. Вчера всё и правда было просто: красивая старшекурсница, страстный поцелуй у фонтана, безумная ночь. Я был героем, покорителем женских сердец, этаким Джеймсом Бондом академии Маркатис.

А сегодня? Сегодня я обнаружил себя в центре ебанутого любовного квадрата. Четыре угла, блять!

Угол первый: Я. С моим внезапно открывшимся даром портить всё, к чему прикасаюсь.

Угол второй: Жанна. Которая, возможно, просто использовала меня, чтобы досадить бывшему, а теперь и сама не рада, что вляпалась.

Угол третий: Катя. Которая, оказывается, изводила меня потому, что хотела, чтоб я на неё хоть как-то среагировал. Классика жанра, блять. Детский сад, ебаный в рот.

И угол четвёртый: Аларик. Который из лютого врага внезапно превратился в моего назойливого братана и теперь таскается за мной по пятам, предлагая вместе «пойти потренировать братишку».

Я снова застонал, уже громче. Это не любовный треугольник. Это какая-то хуевоматическая фигура посильнее, с блэкджеком, шлюхами и абсолютной потерей ориентации в пространстве.

Что делать? Идти к Жанне и выяснять, что она ко мне вообще испытывает, кроме желания позлить Катю и Аларика? Или пойти к Кате и спросить: «Слушай, а если бы я тебя тогда в душевой по жопе полотенцем шлёпнул, или, не знаю, цветов подарил, мы бы уже встречались?»

От одной этой мысли мне стало плохо. Обе варианции вели прямиком в ад. А учитывая, что одна — графиня, а вторая, судя по гербу, тоже не из простых, этот ад был бы ещё и с магическим уклоном на усиление.

Я повернулся на спину и уставился в потолок, где приклеенная кем-то из прошлых жильцов светящаяся звезда уже давно потускнела и отклеилась с одного края.

«Ну что, Роберт фон Дарквуд, — мысленно спросил я себя. — И как ты, блять, выкрутишься на этот раз?»

Ответа не было. Была только тишина комнаты и нарастающее желание найти Громира, отобрать у него его запретное виски и напиться до состояния, когда все эти квадраты покажутся ровными, прекрасными линиями…

Товарищи ввалились в комнату, будто их волоком тащили с поля боя. Рыжий Громир лишь бессвязно промычал что-то вроде «магия… силы… нету…» и рухнул на койку лицом в подушку, издав стон, полный мистических страданий и физической усталости. Зигги, не говоря ни слова, просто повалился рядом, сняв очки и закинув руку на лоб с такой драматичностью, будто только что проиграл войну. Вытащить из них что-то внятное было невозможно. Они уснули почти мгновенно, словно два могучих, но обесточенных боевых голема.

На ужин я отправился один. Зал столовой был непривычно пуст и тих. Видимо, первокурсники всего потока были выжаты сегодня досуха. Никого, кроме…

Мой взгляд скользнул по залу. И зацепился. Катя сидела одна за своим столиком, ковыряя вилкой в тарелке. И смотрела на меня. Но это был уже не тот ледяной, уничтожающий взгляд, что был раньше. В нём читалась усталость, какая-то отрешённость и что-то ещё, чего я не мог понять.

А через несколько столов сидела Жанна. С Леной и Викой. Она не просто смотрела в мою сторону. Она буквально бурила меня холодным, тяжёлым, обиженным взглядом, в котором читалось всё: и сцена в раздевалке, и моё бегство, и немой вопрос. Рядом, к моему облегчению, не было Аларика. Он ораторствовал со своими приятелями, жестикулируя и рисуя в воздухе планы на великое будущее за стенами академии.

И вот, в этой напряжённой тишине, Катя внезапно поднялась. Взяла свою тарелку. И, не глядя ни на кого, подошла к моему столику и молча опустилась на стул напротив. Она не сказала ни слова, просто уставилась на свой стейк, словно ища в нём ответы на все вопросы вселенной.

Неловкость висела между нами плотным, съедобным туманом.

— Приятного аппетита, — буркнул я, просто чтобы разрядить обстановку.

Катя вздрогнула, будто я её уколол. Она подняла на меня глаза, быстро пробормотала «спасибо» и снова уткнулась в еду, краснея.

— А мне? — спросил я.

Она молча положила вилкой отрезанный только что кусочек своего стейка ко мне в тарелку.

— Я так-то рассчитывал на: «и тебе, Роберт, приятного аппетита».

Она покраснела ещё сильнее, и её уши стали цвета спелого граната.

— И… и тебе приятного аппетита, — пробормотала она, почти неслышно.

«Нет, ну это уже ни в какие ворота не лезет», — промелькнуло у меня в голове. Прежняя, яростная Волкова, готовая разнести меня на атомы, куда-то испарилась, оставив на своём месте эту застенчивую, растерянную девушку.

— Слушай, Катюш… — начал я, откладывая вилку. — Извини. Я правда не хотел, чтобы ты из-за меня поругалась с подругой. И вся та ситуация… она была ужасной. Давай просто сделаем вид, что ничего не было.

Она подняла на меня глаза. В её красивых, обычно таких строгих глазах, стояли слёзы.

— Ничего не было? — прошептала она, и голос её дрогнул.

«Да что же такое творится?» — завопил внутри меня кто-то в панике.

— Кать… Ты чего?

— Всё хорошо, — она резко смахнула предательскую слезинку и снова опустила голову, чуть ли не ныряя в тарелку. — Я… я книжку читала, — робко начала она, обращаясь явно к стейку, а не ко мне. — Про твою способность. Я смогла немного разобраться. Информации правда мало. Но, если хочешь… я после ужина… расскажу…

Предложение было более чем заманчивым. И исходило от того, кто, казалось, знает ответы на всё. Но я уже мысленно дал слово Жанне. Объясниться. Выяснить. Прервать это невыносимое напряжение.

— Я планировал встретиться с Жанной. Но…

Я не успел договорить. Её лицо снова стало гладким и отстранённым, маска надёжно легла на место.

— Всё хорошо. С Жанной значит… Ладно…

Она резко встала, взяла свою почти нетронутую тарелку и, не глядя на меня, быстро пошла к выходу из столовой, оставив меня наедине с холоднеющим ужином, ледяным взглядом Жанны и громоздким чувством вины, которое обрушилось на меня со всей своей несправедливой тяжестью.

Я не стал доедать свой ужин. На тарелке лежал тот самый кусочек стейка, который Катя молча переложила ко мне. Он лежал там, как немой укор, как символ всей сегодняшней нелепости, и безнадёжно мозолил глаза. В конце концов, я отодвинул тарелку и вышел из столовой, оставив полупустой зал и тяжёлый взгляд Жанны за спиной.

Я пристроился у колонны в коридоре, решив дождаться, когда она выйдет. К моему удивлению, это произошло почти сразу. Дверь распахнулась, и появилась она — высокая, статная, с лицом, на котором бушевала буря. А за ней, словно две тени, следовали её неизменные спутницы — Лена и Вика.