Он прошёл вдоль другой стены, не заходя в зал, потому что пустые пространства любят предателей, и оказался у дверей на лестничный пролёт, где снег валялся кучами, словно дети кидались им и убежали на перемену. Там, на перилах, он увидел знак — три короткие линии, две параллельно и третья поперёк, нанесённые чем-то острым, возможно, ножом по обледеневшей краске, и знак был свежий, потому что иней на срезах ещё не схватился, и это значило, что люди здесь недавно были или скоро снова придут. На ступенях рядом он заметил малую ловушку: тонкую нитку, натянутую к жестяному колпаку, в котором лежали гайки; метель лёгким порывом могла качнуть нитку, гайки бы звякнули, и звук позвал бы не только людей.
Он наклонился, перерезал нитку у самой петли, чтобы узел остался цел, и аккуратно припорошил место снегом, чтобы следующему путнику было не так просто, и чтобы хозяева ловушки не решили, что здесь прошёл кто-то внимательный; иногда лучше остаться нестрашным для тех, кто любит охотиться. Из спортзала снова пришёл щелчок, но он был дальше, и Артём понял, что одиночка ушёл к дальнему кольцу, где под крышей что-то капало и падало на лёд, выдавая стабильный, но слабый звук, который легче следить, чем случайные тени дыхания.
Он поднялся на этаж выше, потому что там коридоры были уже, и тени густели быстрее, и потому что из окон второго этажа было видно двор и улицу дальше, и можно было выбрать путь, не выходя на открытое. В одном кабинете он нашёл стенд с фотографиями класса: лица в ряд, плечо к плечу, кто-то улыбался слишком широко, кто-то сдержанно, кто-то смотрел в сторону, и все эти лица смотрели теперь через иней, и от этого становились одинаковыми, как если бы их связал один длинный холодный сон. Он отступил, не трогая стекло, и пошёл к противоположной лестнице, где на ступенях не было снега, и где эхо возвращалось неохотно, словно устало.
У выхода, в тёмном тамбуре, он остановился и дал себе минуту, чтобы снова собрать маршрут: дворы — подворотня — пролом вдоль старого магазина — дальше к набережной — оттуда к кварталу, где начиналась его старая улица. Метель на улице легла ровнее, но не ушла, и в этой ровности было больше опасности, чем в вчерашнем шквале: когда шьёт крупно и быстро, шум закрывает шаги, а когда стежок мелкий и постоянный, слышно каждую ошибку. Он взялся за ручку, приоткрыл дверь, вдохнул белый воздух, в котором пахло льдом и чем-то железным, и уже собирался ступить на крыльцо, когда с другой стороны корпуса, за углом, коротко свистнули — не ветер, а человек, уверенно и просто, как свистят, когда подзывают собаку.
Свисту ответили три быстрых щелчка — сухих, ровных, с тем самым промежутком, который Артём уже научился распознавать как команду, — и дом, казалось, слегка напрягся, потому что звук пошёл по коридорам, как тень по стене, и вернулся с той стороны, где лестница уводила вниз. Он замер с приоткрытой дверью, услышал, как в спортзале что-то едва-едва скользнуло по полу, и понял, что одиночка уже не один, и что люди пришли не смотреть рисунки на стенах. Он закрыл дверь на ширину ладони, втянул голову в воротник, проверил, где у него копьё, где топор, где кукла, и, не делая звука, отступил ещё на шаг в темноту, потому что впереди была дорога, а дорога любит тех, кто умеет ждать и не спорит с чужими сигналами.
Он ушёл от школы дворами, стараясь держаться ближе к стенам, где снег ложится тише и ветер ломается о кирпич, и скоро серый просвет между домами открыл то, что всегда видно издалека: рваные силуэты Москва-Сити, чёрные ребра этажей, пустые прямоугольники окон, через которые день тянется как сквозняк, не встречая сопротивления. Чем ближе он подходил, тем заметнее становилось, как стекло превратилось в лёд, как металл проржавел в коричневые потёки, как каждый прут арматуры стал струной, на которой ветер играет один и тот же низкий звук; этот гул то нарастал, то спадал, и город казался огромным инструментом, где чьи-то невидимые руки перебирают холодные ноты, пока земля слушает.
Набережная вышла резко, как линия шрама: белые плиты под снегом, корка льда, натянутая на реку, и чёрные прорези у опор, где вода всё ещё дышит, хотя мороз держит крепко. Он знал, что по реке идти нельзя — гладкая поверхность поёт дальше, чем нужно, и любой шаг отражается от домов, как от стен колодца, — поэтому выбрал край, узкую полосу вдоль парапета, где наст, слежавшись, держит лучше, а звук разбивается о камень и падает коротко, как брошенная костяшка. На углу валялась секция ограждения, обледеневшая, с несколькими «пустыми» колокольчиками, которые кто-то когда-то подвесил как ловушку; он снял их один за другим, опустил в снег, прикрыл ладонью, и только после этого шагнул дальше, где ветер уже тянул за капюшон и пытался заглянуть в лицо.
Башни, казалось, росли из самого неба: одна с проваленным фасадом, другая с косым срезом верхних этажей, третья — просто голый скелет, к которому прилипло несколько панелей, и все они вместе стояли как стая молчаливых животных, что замерли и решили слушать город, не вмешиваясь. В таком месте всегда хочется говорить шёпотом, даже когда вокруг никого, потому что шёпот делает тебя ближе к земле, а земля иногда помогает. Он остановился в нише, где парапет отступал, проверил направление: от башен — вверх, к жилым кварталам, дворами, мимо старого торгового центра, потом проломом к улице, на которой когда-то стоял дом с его окнами и их смехом внутри. Это казалось простым рисунком, нарисованным одним движением, но он уже знал цену простых рисунков в этом городе.
Пока он размечал шаги, от башни справа пришёл звук, который трудно перепутать с ветром: короткое, глухое «тук», будто что-то упало на бетон, затем мягкий влажный щелчок, за ним второй, третий, и дальше — пауза, настолько ровная, что её слышно как отдельный знак. Он знал этот ритм: внутри работают сразу несколько, и они не бродят, а стоят и слушают, выбирая направление, как выбирают запах на охоте. Отступать назад было поздно, идти прямо — значит процарапать по льду дорожку, которую услышит любой, у кого есть уши, — оставался обход, узкий лаз между техническим павильоном и бетонной тумбой, где лежал сугроб плотного снега, на который можно перелечь и с него тихо соскользнуть.
Он перешёл на «мягкий шаг», сместил бинты на обуви, чтобы тряпка легла точнее, и потянулся к тени пролёта; под ногой мерзко хрустнула тонкая корка, и этот хруст ушёл в парапет коротким каменным эхом, которое обычно гаснет быстро, но сегодня попало в пустую коробку павильона и там, ударившись о железную балку, ответило сухим металлическим вздохом. Он застыл, притянул к груди копьё, считал до шести на вдох и до шести на выдох, пока кровь перестала толкаться в висках, и только тогда понял, что башня слева отозвалась длиннее: несколько щелчков с подъёмом, как если бы кто-то наверху проверял пустые лестничные клетки одна за другой.
На уровне пятого этажа ветер поймал закрученный лист фасадной облицовки и долго терпел, а потом сорвал его целиком, и лист, ударив об ригель, дал такой низкий, ровный гул, что этот звук прошёл по всему кварталу, как по огромной натянутой струне; гул жил и не хотел умирать, и к нему, как к костру в слякотную ночь, потянулись щелчки — сначала из той же башни, потом из соседней, а затем и откуда-то с глубины двора, где бетон давно стал серым льдом. Артём понял, что открытых мест здесь больше, чем укрытий, а метель, вставшая плотной стеной, делает из каждого шага маленький колокол, если наступить не туда. Он сместился ближе к стене павильона, положил ладонь на холодную плиту, и почувствовал, как через камень проходит вибрация — не от ветра, а от шагов, и эти шаги не шли, а стояли, как будто ждут следующего удара по железу.
Он развернул маршрут: не прямо к кварталам, а ниже, под мостком обслуживания, где тянулась узкая полоска сухого бетона; там было темнее и тише, но туда часто сбрасывает лёд со стен, и каждый кусок падает с голосом, который слышен дальше, чем хотелось бы. Он дождался, когда мимо пройдёт очередной порыв, который вяжет все звуки узлом, и в этот узел, пока он держится, пролез бочком, осторожно перешагнул трубу, прижал к себе ранец, чтобы пряжки не звякнули, и соскользнул в тень, где парапет закрывал обзор неба, а значит, закрывал часть ветра и половину чужого слуха. Под ногой оказался старый настил из резины, и это было счастьем: шаг на резине живёт недолго и умирает тихо.
