Земля под ногами начала мелко вибрировать.

Алексей схватил винтовку, вытер рукавом кровь с лица. Затвор лязгнул, досылая патрон.

Он выглянул за бруствер.

Поле перед ними, еще недавно золотое от ржи, теперь было черным и дымящимся. А по этому черному полю, разворачиваясь в боевой порядок, ползли серые стальные жуки.

Танки. Много танков.

А за ними, прячась за броней, перебежками шла серо-зеленая пехота.

— Без команды не стрелять! — пронеслось по редкой цепи выживших. — Подпустить ближе!

Алексей положил ствол на край воронки. Руки больше не дрожали.

— Ну идите, — прошептал он сухими губами. — Идите сюда, гады. За Саню. За маму.

Сначала пришла вонь. Едкий, сизый выхлоп солярки, который перебил запах полыни и пороха. Ветер погнал эту гарь на окопы, заставляя солдат кашлять и щурить глаза.

А потом земля вздыбилась.

Танки шли ромбом. Головной — приземистый, с коротким стволом пушки — перевалил через пригорок метрах в двухстах. За ним, рыча моторами, ползли еще два. Их гусеницы вгрызались в сухую белорусскую землю, поднимая тучи пыли. Лязг траков слился в один сплошной, давящий на виски гул.

Это были Pz.Kpfw. III — «тройки». Для сорок первого года — страшная сила против пехоты, у которой из противотанкового были только бутылки с бензином да связки гранат.

— По пехоте! — заорал сержант Коваленко, срывая голос. — Отсекай серых от коробок! Огонь!

Алексей вжался прикладом в плечо. Мушка плясала перед глазами. Он поймал в прорезь прицела фигурку в мышино-серой форме, бегущую за кормой танка. Нажал на спуск.

Винтовка сильно лягнула.

Фигурка споткнулась, взмахнула руками и упала лицом в пыль.

Алексей замер. Он только что убил человека.

Но времени на осознание не было.

— Еще! Бей! — орал кто-то справа.

Танковый пулемет огрызнулся длинной, хлесткой очередью. Пули взбили фонтанчики земли на бруствере, срезали сухую траву.

— А-а-а! — дикий, захлебывающийся крик разорвал грохот боя.

Алексей повернул голову. Молодого парня из третьего отделения, рыжего Ваську, отбросило на дно окопа. Половины лица не было. Кровь толчками била на глинистую стенку.

Алексей почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, но проглотил её вместе с гарью.

Танки подходили вплотную. Они не стреляли из пушек — экономили снаряды. Они просто давили.

Головная машина, ревя мотором, наехала на соседний окоп. Земля осыпалась под тяжестью многотонной махины. Раздался хруст — страшный, мокрый хруст ломающихся бревен и костей. И крик, который оборвался мгновенно, задушенный стальными траками.

— Гранаты! — Коваленко выскочил из своего укрытия. В руке у него была тяжелая связка гранат. — Жри, сука!

Сержант размахнулся, метя под гусеницу головного танка.

Связка полетела, кувыркаясь в воздухе.

Взрыв!

Танк дернулся, его повело в сторону. Гусеница, лязгнув, слетела с катков, обнажая блестящий металл. Машина встала, окутавшись черным дымом.

— Есть! — заорал Алексей, чувствуя дикую, пьянящую радость. — Горит, гад!

Но радость была короткой. Башня подбитого танка медленно, со скрипом повернулась. Черный зрачок орудия уставился прямо на Коваленко, который пытался достать вторую гранату.

Выстрела Алексей не услышал. Он увидел только вспышку.

Там, где секунду назад стоял сержант, взметнулся столб огня и земли. Когда дым рассеялся, на краю воронки лежала только обгоревшая пилотка.

Все. Командира больше нет.

Алексей остался один.

Остатки взвода, те, кто выжил после бомбежки, либо уже были мертвы, либо, не выдержав ужаса, бежали к лесу. Их спины мелькали в пыли, и пулеметы косили их, как траву.

— Куда?! Стой! — хотел крикнуть Алексей, но из горла вырвался лишь сип.

Второй танк, обогнув подбитого товарища, с ревом попер прямо на его ячейку.

Алексей видел заклепки на броне. Видел грязь на катках. Видел крест на башне. Эта стальная гора заслонила собой солнце.

Бежать было некуда. Позади — чистое поле, простреливаемое насквозь. Впереди — смерть.

В руке у Алексея осталась одна граната РГД-33. «Колотушка».

Он дернул кольцо запала. Пальцы не дрожали. Страх ушел, выгорел. Осталась только звенящая пустота.

— Ну давай... — прошептал он, глядя на надвигающуюся громадину. — Давай сюда. Я тебя с собой заберу.

Танк был уже в десяти метрах. Алексей привстал, замахиваясь для броска.

В этот момент башня танка довернула. Пулеметчик заметил одинокую фигуру в грязной гимнастерке, посмевшую встать во весь рост.

Дуло курсового пулемета полыхнуло огнем.

Удар был такой силы, что Алексея отшвырнуло к задней стенке окопа, как тряпичную куклу.

Боли он не почувствовал. Сначала было только удивление: небо вдруг кувыркнулось и ударило в затылок.

Граната, тяжелая, ребристая «ргедешка», выпала из разжавшихся пальцев. Она покатилась по дну ячейки, звякнула о лопату и замерла. Кольцо так и осталось на пальце.

Не успел.

— А... — попытался выдохнуть Алексей, но вместо воздуха из горла пошла густая, горячая пена.

Он посмотрел на свою грудь. Гимнастерка превратилась в кровавое месиво. Три пули. Три черные дыры, из которых толчками уходила жизнь.

Теперь пришла боль.

Она не была резкой. Она была тупой, холодной и огромной. Она заполнила собой всё: окоп, небо, солнце.

Земля задрожала так сильно, что зубы лязгнули.

Танк.

Стальная махина нависла над окопом, закрывая собой свет. Рев мотора ударил по ушам, вытряхивая душу. Гусеницы проскрежетали совсем рядом, осыпая лицо землей. Запахло раскаленным металлом, соляркой и смертью.

Танк не стал давить его. Он просто переполз через ячейку и двинулся дальше, к лесу, оставляя за собой шлейф сизого дыма. Для этой машины умирающий мальчишка был мусором. Недостойным внимания препятствием.

Алексей остался один.

Тишина возвращалась. Медленно, как вода в прорубь.

Он смотрел в небо. Оно было высоким, синим, равнодушным. По нему плыли белые облачка, похожие на вату.

«Мама... — подумал он, чувствуя, как немеют ноги. — Прости, мам. Не вернусь я. И корову не подою...»

Слеза скатилась по грязной щеке, прочертив светлую дорожку, и упала в пыль.

Темнота подступала с краев зрения, сужая мир до узкого туннеля. Стало холодно. Господи, как же холодно в этом июне...

Сердце ударило раз. Споткнулось. Ударило второй. И затихло.

Глаза Алексея Морозова остекленели. Душа, легкая и испуганная, выскользнула из растерзанного тела и растворилась в пороховом дыму.

Темнота стала абсолютной.

И вдруг в этой темноте вспыхнула искра.

Это был не свет в конце туннеля. Это был разряд тока. Жесткий, злой, чужеродный.

Он ворвался в угасающий мозг, как раскаленный гвоздь. Сжег остатки затухающих нейронных связей и заставил их работать заново.

Воля.

Холодная, расчетливая, стальная воля, которая отказывалась умирать.

Тело, лежащее на дне окопа, судорожно дернулось.

Пальцы правой руки, уже начавшие синеть, скрючились и впились в землю.

Грудь, пробитая пулеметной очередью, судорожно втянула воздух. Хриплый, булькающий, мучительный вдох.

Легкие наполнились гарью, но мозг это проигнорировал. Он уже сканировал повреждения.

«Три попадания. Легкое пробито. Большая кровопотеря. Шок второй степени. Жить осталось четыре минуты, если не перекрыть артерию».

Глаза открылись.

В них больше не было ни страха, ни слез, ни тоски по дому. В них был лед.

Человек, который лежал в окопе, медленно повернул голову. Он не смотрел на небо. Он смотрел на гранату, валяющуюся в ногах.

«РГД-33. Запал взведен. Полезно».

Он попытался пошевелиться. Боль пронзила тело, пытаясь выключить сознание, но он загнал её в дальний угол разума, как назойливую муху. Боль — это информация. Не более.

Он приподнялся на локте, харкая кровью. Осмотрелся.

Поле боя. Сорок первый год. Немцы прорвали оборону. Наши бегут.