Июньское солнце сорок первого года не грело — оно испепеляло.

Рядовой Алексей Морозов лежал на дне стрелковой ячейки, прижимаясь щекой к горячей, пахнущей полынью земле. Гимнастерка на спине давно промокла и стала жесткой от соли, воротник натирал шею до крови, но Алексей старался не шевелиться.

Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Только кузнечики стрекотали в высокой траве, не зная, что это поле уже размечено на картах чужих артиллеристов.

— Воды бы... — прошелестел слева Сашка Рябов.

Алексей скосил глаза. Сашка, его земляк из соседнего села, выглядел плохо. Губы потрескались и почернели, лицо, покрытое слоем серой дорожной пыли, напоминало маску покойника. Глаза воспаленные, красные от недосыпа.

Алексей машинально потянулся к фляге на поясе, но тут же отдернул руку. Пусто. Последний глоток он сделал еще на рассвете, когда их взвод спешно окапывался на этой безымянной высоте у дороги.

— Терпи, Саня, — прохрипел Морозов. Язык во рту был сухим и шершавым, как наждачка. — Старшина обещал, кухня подтянется к вечеру.

— К вечеру... — Сашка горько усмехнулся, обнажив желтые от махорки зубы. — Дожить бы до вечера, Лёха. Слышишь? Замолкли.

И правда. Где-то там, за лесом, на западе, откуда они отступали уже третьи сутки, стих далекий гул канонады. Это пугало больше всего. Когда пушки бьют — значит, наши еще держатся. А когда тишина — значит, фронт прорван, и стальная лавина катится прямо на тебя, не встречая сопротивления.

Алексей перехватил винтовку поудобнее. Старая добрая «трехлинейка», тяжелая, с длинным хищным штыком. Дерево приклада было теплым, живым. Он знал ее наизусть: каждую царапину на ложе, тугой ход затвора. Батя учил: «Винтовка — твоя единственная жена на войне, Лёшка. Береги её пуще глаза».

Только вот против танков с «женой» не повоюешь.

— Отставить разговоры! — рявкнул сержант Коваленко, пробираясь по ходу сообщения.

Сержант был мужиком крепким, тертым. Прошел Финскую. На груди у него тускло поблескивала медаль «За Отвагу», на которую молодые бойцы смотрели как на икону. Коваленко остановился возле ячейки Морозова, смахнул пот с широкого лба.

— Как настроение, бойцы? — спросил он, но глаза его не улыбались. Они внимательно, цепко ощупывали горизонт.

— Пить хочется, товарищ сержант, — честно сказал Алексей.

— Всем хочется, Морозов. Война — это вообще дело грязное и потное. Гранаты подготовили?

— Так точно. Две РГД.

— Берегите их. Кидать только наверняка. По тракам или под корму. В лоб не бейте — отскочит, как горох от стенки. И главное — без команды не стрелять. Пусть подойдут ближе. Метров на триста. Поняли?

— Поняли, — кивнул Алексей, чувствуя, как внутри все сжимается в ледяной комок.

Триста метров. Это же в упор почти.

Коваленко хотел сказать что-то еще, подбодрить, но не успел.

В небе, высоком и безоблачном, послышался звук. Тонкий, ноющий, противный. Как будто комара увеличили в тысячу раз.

Все головы в траншее задрались вверх.

— «Рама»... — выдохнул кто-то из стариков.

Над полем, делая широкий круг, плыл двухбалочный самолет-разведчик «Фокке-Вульф». Он шел низко, нагло, не боясь никого. Кресты на крыльях были видны отчетливо, черно и страшно на фоне синевы.

— Ложись! Не отсвечивать! — зашипел Коваленко, прижимаясь к брустверу. — Если заметит — накроют артой через пять минут!

Алексей вжался в дно окопа, стараясь слиться с землей. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Он чувствовал себя голым, маленьким и беззащитным под этим стеклянным взглядом с неба.

Самолет сделал круг над их высотой. Мотор гудел ровно, по-хозяйски. Немец рассматривал их. Считал. Отмечал крестиками на карте.

— Улетай... ну улетай же, гад... — шептал Сашка Рябов, закрыв голову руками.

Самолет качнул крыльями и, набрав высоту, ушел на запад.

В траншее повисла тяжелая, гнетущая тишина.

— Засек, сука, — сплюнул Коваленко. — Ну всё, хлопцы. Крепитесь. Сейчас начнется концерт.

Алексей посмотрел на свои руки. Пальцы, сжимающие винтовку, побелели. Грязь под ногтями, сбитые костяшки, дешевое кольцо «Спаси и Сохрани», которое сунула мама перед эшелоном...

«Неужели это всё? — подумал он вдруг с кристальной ясностью. — Мне же всего двадцать. Я даже Вальку поцеловать не успел толком. Неужели вот так, в пыли, от жажды?»

Земля дрогнула.

Первый снаряд разорвался с недолетом, метров за двести, подняв столб черной земли.

Первый разрыв был пристрелочным. Второй накрыл бруствер соседнего взвода.

Земля охнула, как живая, и плюнула в небо фонтаном черной, жирной глины вперемешку с чем-то красным.

— В укрытие! — крик лейтенанта потонул в нарастающем вое.

Этот звук нельзя было перепутать ни с чем. Он рождался где-то высоко в зените и падал вниз, ввинчиваясь в мозг, как ржавое сверло. Вой тысячи демонов. Немцы специально ставили на свои пикирующие бомбардировщики «Юнкерс-87» сирены — «иерихонские трубы». Они убивали душу еще до того, как бомба убивала тело.

Алексей вжался в дно окопа, свернувшись эмбрионом. Руки сами собой накрыли голову, пальцы сцепились в замок на затылке так, что побелели костяшки. Винтовка валялась рядом, присыпанная землей. Сейчас она была бесполезна. Сейчас он был не солдатом, а мишенью.

— Господи... Мамочка... — шептал он, глотая пыль. Зубы стучали, выбивая дробь. — Пронеси, пронеси, только не сюда...

Воздух разорвался.

Удар был такой силы, что Алексея подбросило на дне ячейки. Грудь сдавило бетонной плитой. Из носа брызнула горячая кровь. Мир исчез. Остался только грохот, в котором не было пауз — сплошная, бесконечная волна огня и металла.

Земля сыпалась за шиворот, забивалась в рот, лезла в глаза. Она была везде.

Бомбежка длилась вечность. Или всего минуту. Время на войне умирает первым.

Когда вой стих, наступила тишина. Страшная, ватная тишина, в которой тонко, на одной ноте звенело в контуженых ушах: пиииииииии.

Алексей открыл глаза. Левый глаз заплыл грязью, правый видел все как в тумане. Он пошевелил пальцами. Живой. Ноги слушаются.

Он медленно, как старик, приподнялся на локтях. Сплюнул бурый сгусток.

Траншеи больше не было. На месте ровных линий окопов дымились воронки, похожие на оспины на лице земли. Бревна перекрытий торчали в небо, как сломанные спички.

— Сашка? — позвал Алексей. Голос был чужим, глухим, словно из бочки. — Рябов! Ты как?

Слева, там, где была ячейка земляка, теперь была лишь куча рыхлой земли.

Алексей, забыв про винтовку, рванулся туда. Ногти срывались о камни, он рыл землю руками, как собака, отбрасывая комья в сторону.

— Саня, дыши! Саня, я сейчас!

Он наткнулся на ткань гимнастерки. Потянул.

Сначала показалось плечо. Потом голова.

Сашка Рябов смотрел в небо широко открытыми, удивленными глазами. На лице не было ни царапины, только из ушей текли тонкие струйки темной крови.

Мертв. Убило взрывной волной. Лопнули внутренности.

Алексей отшатнулся, сел на дно полузасыпанного окопа. Руки тряслись мелкой, противной дрожью. Он смотрел на друга, с которым еще утром делил последний сухарь, и не мог понять: как же так? Вот он, теплый еще. А его нет.

Злость.

Вместо страха, который сжирал его минуту назад, пришла холодная, тягучая злость. На этот вой, на это солнце, на немцев, которые пришли убивать Сашку, даже не видя его лица.

— Морозов! — рявкнул кто-то над ухом.

Сержант Коваленко. Гимнастерка разорвана на плече, лицо черно от копоти, но жив, чертяка.

— Живой? Винтовку в руки, мать твою! Живо!

— Сашка... — Алексей кивнул на тело.

— Потом! — Сержант схпил его за грудки и встряхнул так, что зубы лязгнули. — Потом поплачешь! Слышишь? Они идут!

Алексей прислушался. Сквозь звон в ушах пробивался новый звук.

Низкий. Утробный. Механический лязг сотен гусениц.