— Прохор Игнатич, — голос начальника разведки звучал отрывисто, без привычных присказок. — Дело пахнет керосином. Угрюм наводнён чужими глазами. За последние трое суток количество выявленных агентов выросло вдвое.

Я прижал магофон к уху плотнее, потому что дождь молотил по крыше Муромца так, что голос Коршунова тонул в сплошном гуле.

— Подробнее, — потребовал я.

— Так точно, — начальник разведки на секунду замолк, видимо сверяясь с записями. — Картина следующая, Прохор Игнатич. Как только вы закончили гонять чужеземцев по белорусским лесам, к нам со всех щелей полезли гости. Воронья стая над падалью кружит, вот что я скажу. Основная концентрация в Угрюме. Мои люди за последние дни выявили не менее тридцати новых агентов, и это только те, кого мы засекли. А сколько ещё тихо сидят по углам и строчат отчёты, одному Господу известно. И учтите, это не считая старых знакомых, которых мы ведём давно и которые продолжают исправно отчитываться своим хозяевам.

Гаврила вывернул руль, попав колесом в особенно глубокую яму, и Муромец тяжело качнулся на рессорах. Я упёрся свободной рукой в дверцу, удерживая равновесие.

— Во Владимире, — продолжил Коршунов, — десяток. Работают аккуратнее, чем в Угрюме, стараются не светиться. Двое под прикрытием торговых домов, один устроился писарем, остальные разбросаны по гостиным дворам и мануфактурам. В Муроме три человека, в Ярославле двое, в Костроме тоже двое. Эти не лезут глубоко, контролируют торговые потоки и перемещения грузов. Так, на дальних подступах.

— Гаврилов Посад?

— Молчат, — Коршунов хмыкнул. — Для них это дальний острог, Прохор Игнатич. Место, где мужики Реликты ковыряют да вахтовики друг другу морды бьют. Никакого интереса. Ни одного нового лица за месяц.

Вот и славно…

Дождь за стеклом размывал мир в серую кашу, и огни машины сопровождения превратились в два расплывчатых жёлтых пятна.

— Кто стоит за ними? — спросил я.

— Четыре источника, — ответил Коршунов, и голос его стал жёстче, деловитее. — Первый, Москва. Голицын. Действуют понемногу, аккуратно. Скорее наблюдение, чем враждебная разведка. Отец княжны держит руку на пульсе, чтобы не пропустить момент, когда его интересы пересекутся с вашими. Типичная московская манера: не угрожать, а курировать.

Я не стал комментировать. Голицын был союзником. Из тех союзников, которые при всей искренности расположения никогда не забывают, что союз союзом, а собственные глаза надёжнее. Я бы на его месте действовал точно так же.

— Второй источник, Смоленск, — продолжил начальник разведки, понизив тон. — Потёмкин. Вот тут, ядрёна-матрёна, дело уже серьёзное. Самая агрессивная сеть из всех. Профессионалы, выучка явно бастионная. Используют классику: внедрение под видом торговцев, мастеровых, наёмных рабочих. Один мой парень вычислил «купца» из Вязьмы, который якобы торгует пенькой, а на деле трижды в неделю сидит в трактире напротив здания Приказов и пьёт чай до самого закрытия. И ещё кое-что, — Коршунов помедлил. — Я подозреваю использование подслушивающих артефактов. В здании Приказов на прошлой неделе один мой соколик обнаружил слабый фоновый резонанс в стене кабинета Стремянникова. Пока не подтверждено, но я бы поставил своё месячное жалованье, что это прослушка.

— Проверить и доложить, — сказал я.

— Уже работаем. Завтра с утра проведём полную проверку всего здания. Если найдём артефакт, снимем аккуратно, не повредив, чтобы установить изготовителя.

— Дальше.

— Третий и четвёртый источники, — Коршунов кашлянул. — Тут я менее уверен. Предположительно Новгород и Киев, хотя вместо Киева может быть и Баку, и Варшава, и Ереван. Почерк профессиональный, агенты осторожнее смоленских. Не спешат, не рискуют, собирают информацию малыми порциями. Таких сложнее всего вычислить, потому что они не делают ошибок, какие допускают люди Потёмкина.

Я слушал, глядя в окно на размытый дождём ельник, мелькавший за обочиной. Гаврила вёл машину молча, сосредоточившись на дороге, и по лицу его водителя невозможно было понять, слышит ли он разговор. Впрочем, Гаврила был проверен десятки раз и связан клятвой. О его надёжности беспокоиться не стоило.

— Что ищут? — задал я главный вопрос.

Коршунов ответил без запинки, видимо готовился к этому повороту.

— Расход Эссенции, — перечислил он. — Заказы на стройматериалы и оборудование. Найм строительных артелей. Перемещения инженеров. Один из смоленских агентов целую неделю отслеживал каждый грузовик, въезжавший в Угрюм через южные ворота, и записывал номера. Другой пытался завербовать младшего клерка в Казённом приказе. Тот сообщил нам, мы раскрытого агента не тронули, ведём наблюдение.

Начальник разведки выдержал короткую паузу и добавил:

— Прохор Игнатич, они ищут признаки строительства Бастиона. Не подозревают, не прощупывают. Целенаправленно ищут. После Минска наверху решили, что вы не остановитесь на чужом Бастионе, а захотите свой. Чешу репу над этим уже третий день, и вывод один: князья считают этот вопрос решённым. Для них дело уже не в том, построите ли вы, а в том, где именно и когда.

— Продолжай вести наблюдение. Выявленных агентов не трогать. Встретимся завтра утром, подробности обсудим лично. Подумаем, как лучше их использовать.

— Так точно, — отозвался Коршунов и отключился.

Я убрал магофон в карман и откинулся на спинку сиденья. Дождь стучал по крыше равномерно и монотонно. Фары выхватывали из сумерек раскисшую дорогу и чёрные стволы елей по обочинам.

Два дня назад я принял решение. Бастионом станет Гаврилов Посад, не Угрюм. Решение существовало пока лишь в моей голове, в нескольких набросках на бумаге и в разговоре с Коршуновым о принципиальном направлении. Концепция агломерации: Владимир остаётся торговым центром, Угрюм сохраняет функции столицы и образовательного узла, а Гаврилов Посад превращается в промышленное ядро с производственными мощностями Бастиона. Инженеров Дитриха, ожидающих своего часа вместе с нанятыми белорусами, пока что разместили в двух фортах из пяти, окружающих Угрюм. Военные объекты, закрытые для гражданских по определению, позволяли обеспечить достаточный уровень секретности. Документация из Минска хранилась в подвале цитадели, под охраной и магической печатью. Ни один камень в Гавриловом Посаде ещё не был заложен.

Несмотря на это, замысел, которому от роду двое суток, уже привлёк к себе внимание Бастионов и десятков шпионов. Впрочем, если подумать, удивляться было нечему. Могущественные князья не знали о моём конкретном плане, потому что я сам лишь недавно придумал его, но они легко предугадали логику. У меня были специалисты, вывезенные из Минска, а также техническая документация, ресурсы и мотивация. Немудрено, что человек, который захватил чужой Бастион, рано или поздно захочет построить свой. Это простая арифметика, доступная любому, кто способен думать на два хода вперёд, а главы Бастионов способны думать значительно дальше.

Каждый день давал агентам новые крупицы информации, которые рано или поздно соединятся. Собранные вместе, они сложатся в картину, которую я предпочёл бы сохранить в тайне до тех пор, пока первый генератор не заработает за стенами нового Бастиона. Каждый месяц увеличивает вероятность того, что кто-то из моих недоброжелателей наткнётся на след, ведущий от Угрюма к Гаврилову Посаду. Пока этого следа не существовало, и в этом заключалось моё преимущество.

Шпионы искали улики в Угрюме, и логика их была безупречна. Голицын правил Москвой, проживая в ней. Потёмкин сидел в Смоленском Бастионе. Светлояров управлял Новосибирском оттуда же. Каждый глава Бастиона в Содружестве превращал собственную резиденцию в центр промышленной мощи, потому что держать производство и власть в разных местах означало рисковать и тем, и другим. Князь, мечтающий о Бастионе, строил его у себя под боком, рядом с Приказами, казармами, академией. Любой разведчик, знакомый с этой традицией, искал бы признаки стройки именно в Угрюме. Гаврилов Посад для них оставался периферией, дальним острогом на краю Пограничья, местом добычи Реликтов и ничем более.