Жгг — Небинарная личность/ОНИ

Монстр-романтика

Любовный многоугольник

«Беги, котенок»

Кто это с тобой сделал?

Игры с инстинктами и сомнофилия

Общее сознание

Монстры-защитники

Стирание границ

Первобытные игры

Сомнительное согласие

Гиперстимуляция

Похвала и унижение

CNC / Добровольный отказ от согласия

Всем, у кого еще нет чудовищ, чтобы уничтожать врагов — пусть вы найдете их в своих снах.

Может быть, дело в отсутствии окон. А может, в зеленом ковролине, потускневшем от долгих лет под светом флуоресцентных ламп и грязных ботинок. Или, быть может, дело в том, о чем, блядь, распинается генеральный менеджер, сидящий по ту сторону деревянного стола, такого толстого, что он сам по себе кажется угрозой.

В любом случае, от чего-то в этом кабинете у них по коже бегут мурашки.

— Элиа? Я ясно выражаюсь?

Их взгляд с трудом отрывается от пятна, выглядывающего из-под ботинка. Сонная пелена застилает периферическое зрение, но они не настолько измотаны, чтобы поверить, будто этот нагоняй — не полная хуйня. Черт, этим утром они отпахали двойную смену, открывая сэндвичную, когда новенькому пришлось забирать детей. За последний месяц и дня не вспомнишь, чтобы не приходилось обучать кого-то из бесконечной вереницы новых сотрудников. Они рвут задницу. Так что да, они устали; и повторяющиеся кошмары этому не способствуют. Как и невразумительные выговоры Майкла.

Где-то существуют нужные слова: фраза, которая сгладит этот острый угол с Майклом. Завершит разговор так, чтобы он остался доволен. Успокаивающие слова и пустые извиняющиеся обещания, но Элиа не могут их найти... потому что это была бы ложь. Потому что Элиа даже не знают, есть ли у них в запасе подходящие слова, чтобы его умаслить.

— Мы пытаемся понять, — выдыхают Элиа, борясь с желанием вздрогнуть. Их голос звучит слишком ровно, слишком монотонно, без должной доли покорности. Почему они так не могут? Почему их рот не работает так же, как у всех остальных? — Но мы не…

Они замолкают, чтобы подобрать свежую фразу, какое-нибудь новое предложение, которое позволит получить нужный ответ, не разозлив Майкла еще больше.

— Мы просто не понимаем, что мы сделали не так. Вы сказали, нас могли уволить, но мы следовали правилам…

— Вы правда хотите спорить об этом? О семантике?

Каждая капля разочарования жжет горло, когда они сглатывают, но это ничто по сравнению с веной, вздувшейся на лысой голове Майкла. Его руки сложены на столе — само воплощение управленческой рассудительности, если бы не яростно дергающаяся губа.

Их зубы скрежещут, пока они снова пытаются выдавить из себя те же самые ебаные слова, потому что ничего другого, блядь, у них нет.

— Мы просто хотим точно понять, что мы сделали не так. Чтобы больше этого не повторять. Чтобы в следующий раз нас не уволили.

Им следовало бы знать лучше. Следовало прочитать его мысли или каким-то образом избежать всего, что они натворили накануне, потому что ставить Майкла под сомнение — смертный грех. Его руки сжимаются в кулаки на стопке чеков.

— Если мне еще раз придется вести с вами подобный разговор, вы вылетите отсюда. Как вам такое?

— Ясно. Мы закончили?

Элиа едва дожидаются, когда Майкл дернет рукой в сторону двери, и вскакивают, оставляя дверь кабинета открытой за собой.

Они по-прежнему ничего не знают. Ничего не понимают о том, какую проблему они создали. Намеренно упрямые — так называет их Майкл, но именно Элиа запирают заведение через день. Неспособные следовать инструкциям, когда ставят под сомнение процесс, занимающий вдвое больше времени, чем нужно. С ними трудно работать, при том, что они обучают каждого нового сотрудника, который протекает через это место, как река, отчаянно нуждающаяся в плотине.

Трудно управлять, возможно.

Лорин отрывается от стойки, на которую опиралась, когда Элиа проводят рукой по коротким прядям своих волос.

— Снова проблемы?

— Да, — шипят они, все еще ощущая на себе тяжесть взгляда Майкла. Они стоят спиной к кабинету, лицом к парадному окну, стиснув челюсти, пока Лорин встает рядом. — Мы просто не догоняем; он как будто выдумывает всякую херню, чтобы взбеситься, а потом угрожает нам...

Но они замолкают, сопротивляясь напряжению в плечах... потому что это глупо. Потому что они ни за что не должны заканчивать эту мысль словами: «как будто пытается довести меня до отчаяния». Потому что он ни за что не стал бы мучить их с какой-то скрытой целью. В этом нет смысла. Это было бы... странно. Никто бы так не поступил.

Но эта грызущая мысль оставляет на них следы от зубов.

— Он несет полную херню, — сочувствует Лорин, снова опираясь локтями на стойку. — Хотя, я даже немного рада, что дело в работе. Я боялась, что он может, ну... делать какие-то неприятные намеки. Или предложения... не знаю.

Она коротко смеется, затем, кажется, что-то вспоминает, бросает взгляд за спину и снова выпрямляется. Поворачивается так, чтобы опереться нижней частью спины о стойку.

— Ходят слухи, что на него жаловались в корпоративный отдел, но, уверена, это просто слухи. Я не знаю...

Она снова отмахивается от этой мысли, скрещивая руки на животе. Качает головой, словно отговаривая себя от чего-то: от мысли — или от воспоминания.

— Вызов в этот кабинет просто... нагоняет на меня жуть.

Напряжение в ее голосе заставляет Элиа прищуриться — словно рубашка, которая сидит не по размеру, растягивается, пытаясь сохранить форму, чтобы ее носили так же, как раньше. Но прежде чем Элиа успевают задать хоть один вопрос, дверь со звоном открывается, и внутрь вваливается толпа клерков на обед.

Элиа не созданы для этого; Майкл говорил им это снова и снова, и теперь предупреждение сопровождается угрозой увольнения.

Охуенно просто.

Они не знают, чего им не хватает: какая часть их мозга работает не так, как у всех остальных, почему они не могут улыбаться и успокаивать клиентов, которые оскорбляют каждый уровень их интеллекта. Почему они не могут просто кланяться и расшаркиваться каждый раз, когда у Майкла случается очередной приступ синдрома вахтера. Почему они не могут читать между теми строками, которые должны видеть.

Элиа трут лицо рукой, натягивая пару пластиковых перчаток. Они чувствуют себя дерьмово и выглядят так же, идет уже пятый день на этой неделе, когда они спят урывками. Может, поэтому они понятия не имеют, чего хотел Майкл: пятнадцать минут сна здесь, тридцать там, с бесконечными часами между ними, прежде чем они снова провалятся в тот же кошмар. Сны опустошают их, превращая на работе в пустую оболочку, а стресс от режима Майкла только усиливает кошмары. Это порочный круг — так что Элиа пришли к одному выводу.

Твари в их снах — тоже те еще мудаки.

Конечно, поначалу кошмар пугал. Для любого было бы тяжело оказаться на кукурузном поле, лишенном красок, насколько хватает глаз — а тогда это было недалеко: в семь лет Элиа были довольно низкого роста, и стебли возвышались над ними, сухие листья шуршали на свистящем ветру.

С каждым возвращением сна они видели всё больше. Темно-серое небо, нависшее с угрозой дождя, бескрайне простирающееся за ровными рядами кукурузы. Болото, окаймляющее края поля, с черепами, свисающими с мрачных деревьев, словно клятва, от которой Элиа не сбежать. Вода такая черная, что они не уверены, есть ли у нее дно. Ветхая, выветренная теплица с гниющими растениями, разбросанными среди разбитых горшков и сгнивших половиц.

И поместье, неуместное посреди умирающих стеблей, высокое и широкое, без единого признака жизни.

От этого у Элиа сводит зубы.

Во сне они бегут. Они не знают почему; они ничего не видят. Но кажется, будто они существуют в разное время, заброшенные в сон в двух одновременных точках: первая — чтобы наблюдать, воспринимать странное окружение, которое мог породить только их спящий разум. И вторая — когда их сердце бешено колотится, ноги стучат, а позади нет ни звука, ни движения. Они уже летят сквозь кукурузное поле без каких-либо воспоминаний или причин.