— Пожалуйте, мистриссъ, — сказалъ дрожащій старческій голосъ и изъ-за дверей выглянуло лицо безобразной старухи, — старая Салли умираетъ.

— Мнѣ то что съ того? — сердито сказала матрона. — Я не могу оживить ее.

— Нѣтъ, нѣтъ мистриссъ, — отвѣчала старуха, — никто не можетъ, ей больше никакая помощь не нужна. Я видѣла, какъ умираютъ дѣти и взрослые люди, и хорошо знаю, какъ смерть приходитъ. Только ее что то очень безпокоитъ… какъ только придетъ въ себя… А приходитъ она часто въ себя, потому что и умираетъ такъ тяжело…. Такъ сейчасъ и начнеть говорить, что она о чемъ то хочетъ сказать вамъ… Она никогда не умретъ, мистриссъ, если вы не придете.

Достойная мистриссъ Корней разразилась всевозможными ругательствами противъ старухъ, которыя не могутъ даже умереть безъ того, чтобы не надоѣдать своимъ благодѣтелямъ. Закутавшись въ теплый платокъ, мистриссъ Корней попросила мистера Бембля не уходить, пока она не вернется обратно, если, конечно, ничего особеннаго не случится. Затѣмъ она приказала старухѣ идти скорѣй по лѣстницѣ и не задерживать ее тамъ цѣлую ночь, послѣ чего съ неудовольствіемъ вышла изъ комнаты и послѣдовала за нею. Послѣ ея ухода мистеръ Бембль велъ себя крайне непонятнымъ образомъ. Онъ открылъ шкафъ, пересчиталъ чайныя ложечки, взвѣсилъ на рукѣ тяжесть сахарныхъ щипцовъ, внимательно осмотрѣлъ серебряный кувшинъ для молока, чтобы убѣдиться, что онъ сдѣланъ изъ настоящаго серебра и, удовлетворивъ свое любопытство съ этой стороны, надѣлъ трехуголку и съ присущей ему важностью четыре раза протанцовалъ вокругъ стола. Кончивъ это удивительное представленіе, онъ снялъ трехуголку и сталъ спиной къ огню, мысленно, повидимому, составляя точный инвентарь всей окружающей его обстановки.

XXIV. Въ этой коротенькой главѣ разсказывается объ одномъ ничтожномъ обстоятельствѣ, имѣющемъ важное значеніе въ этой повѣсти

Старуха, нарушившая покой надзирательницы, была истинной посланницей смерти. Тѣло ея сгорбились отъ тяжести лѣтъ, руки и ноги тряслись, лицо подергивалось и походило скорѣе на причудливое фантастическое изображеніе, чѣмъ на произведеніе природы. Увы! Не всѣ произведенія природы остаются всегда въ одномъ и томъ же видѣ, чтобы радовать насъ своей красотой. Заботы, горе, превратности судьбы мѣняютъ ихъ такъ же, какъ мѣняются сердца. Только когда засыпаютъ эти страсти и навсегда теряютъ свою силу, только тогда исчезаютъ мрачныя облака и поверхность неба проясняется. Смерть обладаетъ неоспоримымъ свойствомъ мѣнять лицо. Холодное и неподвижное, оно принимаетъ давно забытое выраженіе покоя, какое можно видѣть только у спящаго ребенка; такимъ миромъ, такою безмятежностью проникнуты всѣ черты его, что всѣ, знавшіе умершаго въ раннюю пору счастливаго дѣтства, падаютъ на колѣни у гроба, какъ бы чувствуя присутствіе ангела, парящаго надъ землей.

Старуха еле-еле плелась по корридору, а затѣмъ вверхъ по лѣстницѣ, невнятно отвѣчая на понуканья своей спутницы. Почувствовавъ, что задыхается, она передала ей свѣчу, а сама все еще плелась по лѣстницѣ, когда начальница ея входила уже въ комнату, гдѣ лежала умирающая женщина.

Это была комната на чердакѣ, тускло освѣщенная горѣвшей въ заднемъ концѣ свѣчей. У постели больной сидѣла старуха сидѣлка, а у камина стоялъ аптекарскій ученикъ прихода и приготовлялъ себѣ зубочистку.

— Холодно на дворѣ, мистриссъ Корней, — сказалъ молодой джентльменъ, вошедшей надзирательницѣ.

— Очень холодно, сэръ, — отвѣтила она и вѣжливо поклонилась.

— Слѣдуетъ позаботиться, чтобы поставщики доставляли получше уголь, — сказалъ аптекарскій ученикъ, разбивая ржавой кочергой куски угля въ каминѣ.

— Все зависитъ отъ комитета, сэръ. — Недурно было бы, конечно, позаботиться ему о томъ, чтобы намъ было тепло. Наши обязанности и безъ того очень тяжелыя.

Разговоръ былъ прерванъ стономъ умирающей.

— О! — сказалъ молодой человѣкъ, повернувшись лицомъ къ кровати, — она, кажется, сейчасъ умретъ, мистриссъ Корней.

— Вы думаете, сэръ? — спросила надзирательница.

— Я буду очень удивленъ, если она проживетъ болѣе двухъ часовъ, — сказалъ аптекарскій ученикъ, продолжая заниматься своей зубочисткой. — Это будетъ нарушеніе системы во всякомъ случаѣ. Слушай, сидѣлка, спитъ она?

Сидѣлка нагнулась надъ кроватью и утвердительно кивнула головой.

— Надо полагать, она такъ и умретъ, не просыпаясь, если никто не будетъ шумѣть, — сказалъ молодой человѣкъ. — Поставьте свѣчу на полъ, чтобы она не видѣла ее.

Сидѣлка исполнила, что онъ ей сказалъ, но въ то же время сомнительно покачала головой, — какъ бы желая сказать, что женщина не умретъ такъ легко, и снова сѣла на прежнее мѣсто рядомъ съ другой старухой, которая только что вернулась. Надзирательница съ выраженіемъ крайняго нетерпѣнія завернулась въ платокъ и сѣла въ ногахъ кровати.

Аптекарскій ученикъ, который тѣмъ временемъ успѣлъ приготовить себѣ зубочистку, сталъ противъ огня и минутъ десять чистилъ себѣ зубы. Наконецъ это надоѣло ему и онъ, пожелавъ успѣха мистриссъ Корней, вышелъ изъ комнаты на цыпочкахъ.

Нѣсколько минутъ сидѣли всѣ молча, а затѣмъ обѣ старыя сидѣлки встали, подошли къ камину и, усѣвшись на корточкахъ, принялись грѣть свои изсохшія руки. Пламя бросало призрачный свѣтъ на ихъ сморщенныя лица и дѣлало еще болѣе ужасными эти безобразныя лица. Такъ, сидя передъ огнемъ, принялись онѣ болтать между собою.

— Анна милая, говорила она еще что-нибудь послѣ того, какъ я ушла? — спросила посланница смерти.

— Ни слова, — отвѣчала ея товарка;- она только все дергала вокругъ себя и ломала руки. Ну я придержала ихъ покрѣпче и она скоро успокоилась. Силъ у нея теперь никакихъ нѣтъ и мнѣ легко было справиться съ нею. У меня силъ хватитъ еще, несмотря на нашу приходскую пищу.

— А пила она горячее вино, которое ей прописалъ докторъ? — спросила первая.

— Я хотѣла ей дать, — отвѣчала другая, — но она такъ стиснула зубы и такъ уцѣпилась за кружку, что я насилу отняла ее. Я сама выпила вино и это подкрѣпило меня.

Оглянувшись кругомъ, чтобы удостовѣриться, что никто не подслушалъ ихъ, старухи ближе придвинулись къ огню и захихикали отъ души.

— Я хорошо помню, — оказала первая, — и она дѣлала то же самое, и какъ еще смѣялась.

— Да, да, она всегда была веселая, — отвѣчала другая. — Много, много красиыыхъ покойницъ убирала она, и такія онѣ были чистенькія, какъ восковыя фигурки. Я сама видѣла ихъ, да!.. Эти вотъ руки трогали ихъ… Я много разъ помогала ей.

Старуха вытянула дрожащіе пальцы, провела ими по своему лицу и сунула затѣмъ въ карманъ, откуда вытащила старую, выцвѣтшую отъ времени табакерку, насыпала немного табаку на протянутую ладонь своей товарки, а на свою нѣсколько больше. Пока онѣ болтали у огня, надзирательница, потерявшая всякое терпѣніе сидѣть такъ долго подлѣ умирающей, встала съ мѣста и, подойдя къ огню, съ раздраженіемъ спросила, долго ли ей еще придется ждать?

— Не долго, мистриссъ, — отвѣчала вторая, глядя ей прямо въ лицо. — Всѣмъ намъ недолго придется ждать смерти. Потерпите, потерпите! Она достаточно скоро пожалуетъ къ намъ.

— Прикуси языкъ, идіотка! — сказала матрона. — Скажи мнѣ, Марта, была ли она и раньше въ такомъ состояніи?

— Часто, — отвѣчала первая.

— И больше никогда не будетъ, — сказала вторая;- то есть, она проснется еще разъ… да только не надолго.

— Ну, тамъ надолго или не надолго, — сказала матрона, — только она не найдетъ меня здѣсь, когда проснется. Будетъ вамъ на орѣхи за то, что вы изъ-за пустяковъ потревожили меня. Я не обязана смотрѣть, какъ умираютъ старухи въ этомъ домѣ, и не желаю… вотъ и все. Зарубите это себѣ на носу, безстыжія старыя вѣдьмы! Вздумайте еще разъ одурачить меня и я скоро отучу васъ отъ этого!

Она приготовилась уйти, когда крикъ обѣихъ старухъ, вернувшихся на свое мѣсто у кровати, заставилъ ее обернуться назадъ. Больная сидѣла на кровати и протягивала руки къ ней.

— Кто это? — кричала она глухимъ голосомъ.

— Тише, тише! — сказала одна изъ старухъ, — ложись лучше, ложись!