Долго, долго они сидѣли вдвоемъ. Легкій стукъ въ дверь возвѣстилъ, что что то пришелъ. Оливеръ отворилъ, выскользнулъ изъ комнаты и далъ мѣсто Гарри Мэйли.
— Я знаю все, — сказалъ онъ, садясь рядомъ съ прекрасной дѣвушкой. — Дорогая Роза, я знаю все.
— Я не случайно здѣсь, — продолжалъ онъ послѣ продолжительнаго молчанія, — и услышалъ я это не сегодня вечеромъ. Я узналъ это вчера, только вчера. Догадываетесь ли вы, что пришелъ напомнитъ вамъ объ одномъ обѣщаніи?
— Погодите, — сказала Роза. — Вы все знаете?
— Все. Вы позволили мнѣ въ теченіи года вернуться къ предмету нашего послѣдняго разговора.
— Да.
— Не для того, чтобы склонять васъ къ измѣненію рѣшенія, но чтобы услышать отъ васъ его повтореніе, если вы останетесь при своемъ. Я обѣщалъ положить къ вашимъ ногамъ то общественное положеніе или состояніе, которымъ буду обладать и если бы вы все таки настаивали на своемъ первомъ рѣшеніи то я обязался въ этомъ случаѣ ни словомъ, ни поступкомъ не пытаться разубѣдить васъ.
— Тѣ же самыя соображенія, которыя были у меня тогда руководятъ мною и теперь, — твердо сказала Роза. — Если я когда либо сознавала свой ясный и опредѣленный долгъ передъ тою которая своей добротой спасла меня отъ нищенства и страданій то когда же, какъ не сегодня, должна я его чувствовалъ съ особенной силой? Это тяжелая жертва, но я горжусь ею; это мученіе, но мое сердце перенесетъ его.
— Но разоблаченія сегодняшняго вечера… — началъ Гарри.
— Разоблаченія сегодняшняго вечера, — мягко прервала его Роза:- ничѣмъ не измѣнили моего положенія по отношенію къ вамъ.
— Вы ожесточаете свое сердце противъ меня, — замѣтилъ онъ.
— Ахъ, Гарри, Гарри! — сказала дѣвушка, разразившись слезами:- я хотѣла бы, чтобы это было для меня возможно. Я избавила бы себя отъ страданій.
— Но тогда зачѣмъ ихъ призывать на себя? — сказалъ Гарри и взялъ ее за руку. — Подумайте, дорогая Роза, подумайте о томъ, что вы услышали сегодня вечеромъ!
— А что же я услышала? Что? — воскликнула Роза. — Что сознаніе своего глубокаго безчестія такъ подѣйствовало на моего отца, что онъ укрылся отъ людей… Ну, довольно, Гарри, довольно намъ говорить объ этомъ.
— Подождите, подождите, — сказалъ молодой человѣкъ, удерживая ее, когда она хотѣла встать. — Мои надежды, виды на будущее, чувства, всѣ мои жизненные помыслы, кромѣ любви къ вамъ, совершенно измѣнились. Теперь я не предлагаю вамъ блистанья среди шумной толпы, сліянія съ тѣмъ міромъ злобы и клеветы, гдѣ добродѣтельно стыдятся всего, кромѣ настоящаго безчестія и позора; я предлагаю вамъ родной уголокъ и сердце — да, дорогая Роза, это все, все, что я могу вамъ предложить.
— Какъ мнѣ понять васъ? — съ трепетомъ произнесла она.
— Я хочу только сказать, что когда я въ послѣдній разъ разстался съ вами, то я уѣхалъ съ твердымъ намѣреніемъ устранить всѣ мнимыя преграды между вами и мною. Я рѣшилъ, что если мой міръ не можетъ быть вашимъ, то вашъ будетъ моимъ, и что никакіе знатные гордецы не будутъ задирать носа передъ вами, потому что я отъ нихъ отвернусь. Я это сдѣлалъ. Тѣ, кто отшатнулись изъ за этого отъ меня, отшатнулись въ то же время и отъ васъ и доказали, насколько вы были правы. Покровители и власть имущіе, вліятельные родственники и сановники, которые прежде встрѣчали меня улыбками, теперь смотрятъ на меня съ холодностью, Но зато улыбаются поля и манятъ вѣтвями деревья въ одномъ изъ самыхъ процвѣтающихъ графствъ Англіи; и близъ деревенской церкви — моей, Роза, моей церкви! — стоитъ сельскій домъ, которымъ, если вы согласитесь, я буду гордиться въ тысячу разъ больше, чѣмъ всѣми тѣми надеждами, отъ которыхъ я отрекся. Вотъ мое теперешнее положеніе въ обществѣ, и я кладу его къ вашимъ ногамъ!
* * *
— Довольно скучная штука ждать влюбленныхъ къ ужину! — сказалъ мистеръ Гримвигъ, просыпаясь и снимая носовой платокъ, которымъ была покрыта его голова.
По правдѣ сказать, ужинъ дѣйствительно запоздалъ на крайне незаконный срокъ. Ни мистриссъ Мэйли, ни Гарри, ни Роза — они вошли въ столовую одновременно — не могли привести ничего въ оправданіе задержки.
— Я серьезно подумывалъ, что нынче мнѣ придется съѣсть свою голову, — сказалъ мистеръ Гримвигъ:- потому что терялъ уже надежду на какое нибудь иное кушанье. Если вы позволите, то я возьму на себя смѣлость поздравить невѣсту.
Мистеръ Гримвигъ, не теряя времени, скрѣпилъ это привѣтствіе, поцѣловавъ вспыхнувшую дѣвушку, и его заразительному примѣру послѣдовали докторъ и мистеръ Броунлоу; нѣкоторые утверждаютъ, что Гарри Мэйли, какъ они якобы успѣли подмѣтить, осуществилъ эту идею еще раньше, въ темной смежной комнатѣ; но наиболѣе авторитетныя лица считаютъ это очевидной клеветой; вѣдь онъ молодъ и при томъ священникъ.
— Оливеръ, дитя мое, — сказала мистриссъ Мэили, — гдѣ ты былъ, и почему у тебя такой грустный видъ? Въ такую минуту у тебя вдругъ текутъ слезы. Въ чемъ дѣло?
Мы живемъ въ мірѣ разочарованій; часто разбиваются тѣ наши надежды, которыми мы больше всего дорожимъ и которыя больше всего возвеличиваютъ нашу душу. Бѣдный Дикъ умеръ!
LII. Послѣдняя ночь Феджина
Сверху до низу зала суда была усѣяна лицами. Пытливые и жадные глаза смотрѣли отовсюду. Начиная отъ перилъ передъ скамьей подсудимыхъ и до самаго тѣснаго и отдаленнаго закоулка на хорахъ, всѣ взоры были устремлены на одного человѣка — на Феджина. Зрители были впереди него и позади, вверху и внизу, по правую руку и по лѣвую; онъ словно окруженъ былъ небосводомъ сверкающихъ глазъ.
Онъ стоялъ посреди этого блеска живого свѣта, положивъ одну руку на деревянный брусокъ перилъ, а другую приставивъ къ уху, и вытягивалъ впередъ голову, чтобы съ большей отчетливостью слышать каждое слово рѣчи предсѣдательствующаго, съ которою тотъ обратился къ присяжнымъ. По временамъ онъ быстро взглядывалъ на нихъ, наблюдая, какое впечатлѣніе на нихъ производитъ каждая ничтожнѣйшая тѣнь довода въ его пользу, и когда пункты обвиненія устанавливались съ ужасающей опредѣленностью, то онъ обращалъ взоръ на своего адвоката, какъ бы съ нѣмой мольбою сказать что нибудь въ его защиту. Помимо этихъ внѣшнихъ проявленій тревоги, онъ не шевелилъ ни рукой, ни ногой. Онъ почти не шелохнулся съ самаго начала судебнаго засѣданія. Но вотъ судья умолкъ, а онъ все оставался въ той же напряженной позѣ непрерывнаго вниманія и не спускалъ съ него глазъ, какъ будто продолжалъ еще прислушиваться.
Легкій шумъ заставилъ его придти въ себя. Посмотрѣвъ вокругъ, онъ увидѣлъ, что присяжные столпились вмѣстѣ, обсуждая приговоръ. Блуждая взоромъ по галлереѣ, онъ могъ видѣть, какъ всѣ стараются вытянуться повыше, чтобы разглядѣть его лицо; одни торопливо подносили бинокль къ глазамъ, другіе перешептывались съ сосѣдями съ видомъ отвращенія. Лишь немногіе не обращали на него вниманія и смотрѣли только на присяжныхъ, нетерпѣливо удивляясь ихъ медлительности. Но ни на одномъ лицѣ — даже среди женщинъ, которыхъ здѣсь было не мало, — не прочелъ онъ хотя бы малѣйшаго сочувствія къ себѣ или иного чувства, кромѣ всепоглощающаго желанія, чтобы онъ былъ осужденъ.
Лишь только успѣлъ онъ уловить все это растеряннымъ взглядомъ, какъ снова наступила мертвая тишина, и, оглянувшись, онъ увидѣлъ, что присяжные повернулись къ предсѣдательствующему судьѣ… Тише!..
Но они просили только разрѣшенія удалиться.
Онъ внимательно смотрѣлъ на ихъ лица, когда они по очереди проходили мимо него, — онъ какъ бы хотѣлъ узналъ, къ какому рѣшенію склоняется большинство; но это было безплодно. Тюремщикъ дотронулся до его плеча. Онъ машинально послѣдовалъ за нимъ въ другой конецъ загородки и сѣлъ на стулъ, указанный ему тюремщикомъ, — иначе онъ его не замѣтилъ бы.
Онъ опять взглянулъ на галлерею. Кое кто изъ публики былъ занятъ ѣдою, другіе обмахивались носовыми платками. Въ биткомъ набитомъ залѣ было очень жарко. Какой то молодой человѣкъ срисовывалъ его лицо въ записную книжку. Онъ подумалъ о томъ, похожъ ли выходитъ портретъ, и съ равнодушіемъ празднаго созерцателя смотрѣлъ, какъ художникъ сломалъ карандашъ и чинилъ его перочиннымъ ножикомъ.
