— Хорошо.

Я сам, если честно, не до конца понимаю, зачем мне это нужно. Может, просто от скуки, от этой тюремной тоски, когда каждый день похож на предыдущий, как две капли грязной воды. Может, хочу посмотреть, что будет дальше, как училка будет себя вести. А может… Может, эта девчонка с её наивной верой в «светлое будущее» и «добрых людей» действительно что-то во мне зацепила. Что-то такое, что я давно похоронил и забыл.

Церберу не положено иметь слабостей. Слабости — это для лохов и терпил. Но эта Анна… она на слабость. Она что-то другое. Что-то, чего я пока не могу понять, не могу объяснить даже самому себе.

Но я разберусь. Я всегда во всем разбираюсь. Рано или поздно.

Анна

Следующие несколько «уроков» проходят в какой-то странной, почти сюрреалистичной атмосфере. Дамир Анзорович больше не пытается откровенно издеваться или провоцировать меня.

Он внимательно слушает, иногда задает неожиданно глубокие вопросы по текстам, которые мы разбираем, иногда просто молчит, глядя на меня темным, непроницаемым взглядом, от которого у меня по-прежнему бегут мурашки, но теперь к страху примешивается какое-то тревожное волнение.

Мы читаем Чехова, его рассказы о маленьких людях, о тщете человеческих усилий, о поисках смысла жизни. Потом переходим к Булгакову, к его мистическому и трагическому «Мастеру и Маргарите». Я сама предлагаю этот роман, немного опасаясь реакции Дамира Анзоровича. Но он, к удивлению, относится к этой идее с явным интересом.

— «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!» — читает он вслух, и его низкий бархатный голос придает этим знакомым строкам новую, пугающую и одновременно завораживающую глубину.

Я смотрю на него, на его сильные руки, держащие книгу, на сосредоточенное лицо, на котором сейчас нет и тени обычной циничной усмешки, и чувствую, как что-то внутри меня тает, ломается, перестраивается.

— Как вы думаете, Анна Викторовна, — спрашивает «ученик», внезапно оторвавшись от чтения и посмотрев мне прямо в глаза, — такая любовь… она действительно существует? Или это просто красивая выдумка писателей, чтобы потешить наивных вроде вас?

Его взгляд такой пронзительный, что кажется — видит меня насквозь, читает мои сокровенные мысли.

— Я верю, что существует, — шепчу, и краска заливает мои щеки.

— Даже здесь? — Дамир Анзорович обводит рукой тесное пространство с решетками на окнах. — Даже в таком мире, как наш? Где правят деньги, сила и предательство?

— Мне кажется, настоящая любовь сильнее всего этого. Она может расцвести где угодно. Даже в аду.

Сама не ожидала от себя таких слов.

Дамир Анзорович долго молчит, глядя на меня, и в его глазах я вижу какую-то странную эмоцию: то ли боль, то ли тоску, то ли что-то еще, чему не могу найти названия. Потом он хмыкает и снова утыкается в книгу.

— Продолжим, пожалуй. Интересно, чем все закончится у вашего Мастера и его ведьмы.

Следующим утром, когда прихожу в больницу навестить Лизу, меня встречает взволнованная, но сияющая мама.

— Анечка, ты не поверишь! — её голос дрожит. — Сегодня звонили сверху! Какой-то… какой-то анонимный благотворитель полностью оплатил операцию Лизоньки! И не только операцию, но и весь курс реабилитации! Представляешь?! Всю сумму! Нам больше не нужно ничего искать!

У меня подкашиваются ноги. Опускаюсь на стул в коридоре, не в силах вымолвить ни слова. Слезы сами собой льются из глаз — слезы облегчения, благодарности, какого-то оглушительного неправдоподобного счастья. Лиза будет жить! Лиза будет здорова!

— Кто это мог быть, мама? — спрашиваю, когда немного прихожу в себя.

— Не знаю, доченька, — мама всхлипывает, обнимая меня. — В клинике сказали, что он пожелал остаться неизвестным. Просто добрый человек. Сказал, что прочитал о нашей беде в интернете, на каком-то форуме, где мы просили о помощи, и решил помочь. Господи, неужели на свете еще остались такие люди?!

Добрый человек. Анонимный благотворитель. Я сижу, как громом пораженная, а в голове навязчиво стучит одна-единственная мысль, от которой становится холодно и страшно. Неужели… неужели это он? Дамир Алиев?

Эта мысль кажется совершенно абсурдной, дикой. Зачем ему это? Ему — жестокому, циничному уголовнику, который презирает все человеческое? Какая ему выгода? Или я ошибаюсь? Может быть, тот «светлый уголок», о котором я так наивно говорила, действительно существует в его душе?

Какое-то непонятное смятение, тревога, почти страх наполняют меня. Если это он, то почему он это сделал? И почему тайно? И что мне теперь делать? Продолжать эти «уроки» как ни в чем не бывало? Делать вид, что я ничего не знаю, ни о чем не догадываюсь?

На следующий «урок» я иду с тяжелым сердцем. Я не знаю, как себя вести, что говорить. Алиев встречает меня как обычно. Спокойный, чуть насмешливый, непроницаемый. Ничем не выдает своего участия в судьбе Лизы. Мы снова читаем Булгакова.

— Рукописи не горят, — произносит он задумчиво, глядя куда-то мимо меня.

И в его голосе мне слышатся какие-то новые, незнакомые нотки.

Я не выдерживаю.

— Дамир Анзорович, я… я хочу вас поблагодарить.

Он медленно поворачивает голову, смотрит на меня темным внимательным взглядом.

— Поблагодарить? За что же это, Анна Викторовна? За то, что я прилежно изучаю с вами русскую классику? Так это вроде бы мне нужно вас благодарить. За ваше терпение.

— Нет… За другое. За мою сестру. За Лизу.

На его лице не дрогнет ни один мускул. Взгляд остается таким же спокойным, почти безразличным.

— Не понимаю, о чем вы, Анна Викторовна. Какое я имею отношение к вашей сестре?

— Я знаю, что это вы, — вырывается у меня почти шепотом. — Что это вы оплатили её операцию. Пожалуйста, не отрицайте.

Он молчит несколько секунд, постукивая пальцами по столу. Потом криво усмехается.

— Даже если и так, Анна Викторовна, какое это имеет значение? Считайте, что это… мой небольшой вклад в развитие отечественной медицины. Или просто… каприз богатого человека, которому некуда девать деньги. Какая разница?

— Но зачем?

Смотрю на него, пытаясь разгадать загадку этого человека, полного таких невероятных противоречий.

Он чуть наклоняет голову, и в его глазах снова появляется тот самый огонь.

— Зачем люди делают добрые дела, Анна Викторовна? Может, чтобы замолить грехи? Может, от скуки? А может, им просто… иногда хочется побыть хорошими. Даже таким, как я. — Он делает паузу, его взгляд становится серьезным. — Просто забудьте об этом, Анна Викторовна. И никому ни слова. Договорились?

— Но я не знаю, как вас благодарить, — волнуюсь, и слезы снова подступают к глазам.

— Лучшая ваша благодарность, — он чуть улыбается, и на этот раз в его улыбке нет цинизма, только какая-то непонятная мне грусть, — это если вы и дальше будете приходить сюда и читать мне умные книжки. И рассказывать о том, что есть на свете что-то, кроме грязи, денег и предательства.

Может, я и вправду чему-нибудь научусь у вас. Например, снова верить людям. Хотя бы некоторым.

Цербер протягивает руку и неожиданно легко, почти невесомо, касается моей щеки, стирая кончиком большого пальца непрошеную слезинку. Его прикосновение теплое, почти нежное.

И от этого простого жеста по всему моему телу пробегает волна обжигающего тока. Я замираю, боюсь пошевелиться, боюсь дышать.

Он тут же отдергивает руку, словно сам испугался своего порыва. Его лицо снова становится непроницаемым.

— Урок окончен, Анна Викторовна. Можете быть свободны.

Выхожу из колонии, как в тумане. Его прикосновение все еще горит на моей щеке. И я понимаю, что что-то необратимо изменилось. Между нами. И во мне самой. Этот опасный человек почему-то становится мне… небезразличен. И это пугает меня больше всего на свете.