— Вы по делу, сударыня?

— К полицмейстеру Ивану Ефимовичу.

Они переглянулись, но пропустили меня, открыв дверь.

Вестибюль оказался полутёмным и прохладным помещением. Вдоль стен стояли дубовые скамьи, на которых сидели ожидающие: купцы, просители, один пьяный мужик и молодая женщина с носом и глазами на мокром месте. У стойки секретаря высилась кипа бумаг, я заметила чернильницы и штемпели. Дальше с правой стороны широкая лестница с коваными перилами вела на второй этаж, где располагались кабинеты чинов. Оттуда доносились голоса, звяканье ключей и шаги по паркету.

Я стояла у порога, не решаясь пройти дальше. Собрав всю уверенность, подошла к ближайшему секретарю и произнесла.

— Мне бы к полицмейстеру Ивану Ефимовичу. По делу Щербакова.

Мужчина оторвался от бумаг, смерил меня взглядом снизу вверх. Наконец, равнодушно хмыкнул и, ничего не спросив, махнул рукой в сторону лестницы:

— Второй этаж, налево, конец коридора.

Поблагодарив, я направилась к лестнице, стараясь идти уверенно. Приходилось постоянно подбирать юбку, чтобы не наступить на длинный подол. Какая же неудобная конструкция женский наряд! На втором этаже я нашла нужную дверь и, вновь собравшись с духом, постучала.

— Кого нелёгкая принесла? — раздался недовольный голос. — Прошка, отвори!

Спустя мгновение на пороге возник щуплый, молодой адъютант. Светловолосая голова болталась на тонкой, цыплячьей шее, форменный мундир был велик и висел на юноше мешком.

— Вам кого, сударыня? — спросил он голосом под стать внешности.

— Вера Дмитриевна? Какими судьбами? — заметил меня и с ехидцей спросил полицмейстер, пристав со стула.

Ладонями он опирался о столешницу, заваленную бумагами.

Уж не по вам соскучилась, — подумала про себя, а вслух сказала иное.

— Хотела бы переговорить с вами, Иван Ефимович. Если удобно.

— Понадобился — и мигом прискакали, — он облизал толстые губы, а меня чуть не стошнило.

Адъютант вжался в стену, пропуская меня, и я вошла в кабинет. Неопрятный, невзрачный, захламлённый. Всюду, куда ни падал взгляд, лежали, валялись, высились папки, коробки с документами, неровные стопки. Расчищая стол, полицмейстер одним махом сдвинул бумаги на край, и некоторые сорвались на пол, присоединившись к страницам, что уже тонким слоем его покрывали.

Тощий адъютант и вовсе ютился за тумбочкой, даже стола у него не было.

Представляю, как именно ведутся расследования в подобных условиях.

Я подошла к единственному стулу для посетителей — напротив стола полицмейстера — и опустилась на самый край.

Иван Ефимович прищурился, разглядывая меня.

— Что-то в вас переменилось, а что — понять не могу, — сказал он и промокнул платком лысину. — Зачем пожаловали? Третьего дня нос воротили от меня.

На мгновение я прикрыла глаза. От визита я заранее не ждала ничего хорошего, но попробовать стоило. Прощупать почву, чтобы понять, на чьей стороне полицмейстер. А потом, набрав побольше воздуха, я заговорила.

— Мне бы с делом ознакомиться, Иван Ефимович.

Начать решила с малого.

Но даже это вызвало у полицмейстера раздражённое кряхтение.

— Зачем вам? — бросил он грубо.

Его вопрос ввёл меня в ступор. Я глупо заморгала, ничуть не притворяясь. Действительно, с чего бы мне интересоваться материалами дела, по которому мой муж обвиняется в убийстве, а я имею очень расплывчатый статус.

— Хочу понимать, — постаралась ответить коротко, чтобы не выдать голосом охватившего меня брезгливого недоумения.

— Стряпчий за вас всё уже прочитал, Вера Дмитриевна. Вам-то зачем голову забивать? — полицмейстер подёргал себя за усы, явно наслаждаясь тем, что я просила его о чём-то.

Кажется, на службу он пошёл не за тем, чтобы помогать простым людям в их бедах.

— У господина Мейера очень много забот и без меня.

Полицмейстер усмехнулся и подмигнул мне, словно мы с ним разделили какую-то тайну.

— Так и говорите, Вера Дмитриевна, денег нет ему платить за услуги. Поиздержались вы. А то напустили туману... — радуясь своей потрясающей смекалке и догадке, полицмейстер, наконец, соизволил подняться с места и подойти к стопке папок, что угрожающе возвышалась над полом.

Безошибочным чутьём определив в ней нужную, он весьма ловко вытащил её, не обрушив конструкции, и со шлепком положил на стол передо мной.

— Изучайте. Только поспешите, я весьма занят, — надув щёки, небрежно бросил он.

Хорошо, что я уже немного научилась и привыкла держать лицо, поэтому полицмейстер не увидел мою ехидную усмешку. Папка по делу Щербаковых оказалась до огорчения тонкой. В ней обнаружилось всего несколько листков, которые я успела изучить за пару минут. По сути, всё уже было мне известно из постановления, которое полицмейстер принёс в самое первое утро в этом мире.

Добавилось лишь пара деталей. Покупательница приобретала изделия лавки Щербаковых далеко не впервые, она являлась постоянным клиентом и раз в месяц оставляла кругленькую сумму в магазине. Её горничная утверждала, что барыня не терпела новых ароматов и вкусов, пользовалась одним и тем же мылом и маслом. Но в вечер перед своей смертью принесла кое-что новое, чем немало удивила прислугу. Горничная даже решилась спросить, и хозяйка рассказала, что купец Игнат Щербаков подарил ей новое, особенное мыло, над которым он трудился в последние недели.

А наутро барыню нашли мёртвой в собственной постели, по всей коже расползались уродливые пятна. Горничная тут же припомнила, что накануне хозяйка вернулась с новым мылом...