— Ступай отсюда, дитя! — выкрикнула мать-настоятельница.

Надо же. Какая любезность при чужом.

Но спорить с ней было себе дороже, поэтому я развернулась, явив их взору затылок и шею с острыми выступившими позвонками, и медленно побрела прочь.

В мыслях зародились первые ростки плана.

То, что войско герцога физически не могло захватить обитель, представлялось довольно любопытным средневековым устоем. Ведь, например, осаждать монастырь им ничего не запрещало — так я поняла со слов переговорщика. А ведь длительная осада могла привести к последствиям, куда более ужасным, чем если бы вооруженные мужчины вломились в обитель — едва ли послушницы и сестры стали бы оказывать сопротивление.

Но, очевидно, нормы морали, к которым привыкла я, этому обществу были чужды. А попытки глубокой рефлексии — не просто чужды, а бесполезны и губительны.

Поэтому я решила принять за данность два заурядных факта: войско захватить обитель не может, а вот заморить всех голодом, устроив осаду, — может. А еще войско обязательно должны были пустить внутрь, открыть проход, и тогда они будут иметь право беспрепятственно вторгнуться в монастырские стены.

Роль такого предателя я отвела себе.

По тихим разговорам, что велись во время трапез, я поняла, что ни сестер, ни послушниц не посмеют тронуть и пальцем, боясь божьего гнева. И хотя я не испытывала никаких теплых чувств ни к кому, кроме, пожалуй, Беатрис, все же не хотела становиться причиной страданий других. Ненависть тлела во мне лишь к матери-настоятельнице, даже сестры Агата и Эдмунда воспринимались скорее как инструменты, а не как самостоятельные личности, намеренно причинившие мне зло.

Я боялась, что после невольного столкновения с посланником герцога и слетевшей с головы накидки мне поручат другую работу, ведь мать-настоятельница разозлилась, ее слащавая улыбка и ласковый голос меня не обманули. Но этого не случилось. Наверное, просто не нашлось занятия хуже и тяжелее, чем ловля проклятой рыбы. Или же не было времени, чтобы придумать для меня что-то иное, ведь войско герцога под стенами обители все же являлось весьма существенной угрозой.

Они, к слову, перехватывали гонцов с письмами и тщательно обыскивали повозки, которые доставляли в обитель продукты. Я слышала, что застрелили нескольких птиц, которые вылетели с посланиями. Во внешнем мире о том, что происходило в монастыре, узнают нескоро.

Рискованный план, который у меня созрел, не мог гарантировать, что все получится и пройдет, как я задумала, но ничего другого не оставалось. Лучше попытаться один раз, чем жалеть всю оставшуюся жизнь, а я подозревала, что будет она недолгой, уж мать-настоятельница, сестра леди Маргарет, об этом позаботится.

Посланник от герцога сказал, что будет являться для переговоров семь дней. Ровно столько у меня оставалось, чтобы воплотить в жизнь безумный план.

Но все пошло наперекосяк уже в первое утро. Со мной на ловлю рыбы отправили сестру Агату. Никак, никак я не могла этого ожидать. Наше случайное столкновение с посланником герцога породило серьезные последствия. Он не должен был видеть меня, да еще и в таком обличье. А я не должна была встречаться с ним, и, кажется, мать-настоятельница решила проследить, чтобы подобное не повторилось.

Сестра Агата с по-рыбьи пустыми глазами не выпускала меня из поля зрения.