КАК ТОЛЬКО НАД ЗЕМЛЕЙ ЗАБРЕЗЖИЛ блеклый мутный рассвет, Орестес покинул дом. Он шагает без пожитков, потому что все они – на нем. Маменькамария заранее положила ему в карман маленький мешочек с щепоткой земли и зубчиком чеснока. Земля с порога нашего дома, сынок, потому что здесь ждут, а чеснок – для защиты от сглаза. Когда Орестес подходит к Каменному Кресту, у прачечной неподалеку появляются несколько женщин, несущих на головах корзины, набитые простынями. Приближается незнакомый мужчина в черном суконном сюртуке. Он делает пометки толстым карандашом на сложенном несколько раз листке бумаги. У Креста толпятся парни, и Орестес уже среди них. Вскоре писарь что-то говорит им, и все они отправляются в путь, а женщины глядят им вслед и крестятся. Педро и Пачин не отстают, но держатся на почтительном расстоянии.
В ГОРОДЕ ВИГО одновременно с четырьмя другими мужчинами в трюме баржи просыпается Хосе Коуто; его спутники пропахли гнилыми рыбацкими сетями и морем. Судно, которое должно доставить их в Ла-Корунью, скоро отчалит. Представитель компании стоит на пирсе; рядом с ним узкая доска, ведущая на борт парусника «Вирхен-дель-Кармен». Несколько парней сразу прыгают на палубу и тут же падают, другие балансируют на доске, как канатоходцы. Фирмач беззуб, и его челюсти постоянно двигаются просто так.
На причале несколько моряков жарят сардины на завтрак. Трудно не почувствовать себя чужаком в месте, где, кажется, все знают, куда они отбывают. Когда твоя жизнь прошла вдали от моря и ты вдруг оказываешься на его берегу – это как обнаружить себя на краю пропасти, даже хуже, потому как и упасть-то на землю невозможно, а можно только утонуть. Хосе боится оказаться в воде и быть проглоченным волнами или огромной рыбиной. Его пугает собственная смерть в чьей-то пасти, потому что в младенчестве боров откусил ему ухо. Когда настало время забоя свиней, того борова съели, и на этом можно было бы подвести ничью, однако Хосе так и не смог восстановить ни оторванный кусок уха, ни откушенную одновременно часть щеки. Да и борову нисколько не помог визг во время забоя.
Хосе Огрызок. Воистину деревенские жители жестоки и своеобразны, как боги. Но не по злобе, а из почти болезненного желания точно называть вещи своими именами. Пусть бы так было всегда, пусть бы всему давали имена по внешнему виду и мы жили бы в мире неизменных ориентиров. Но, увы, добро и зло, Бог и дьявол по-прежнему пересекаются так, что перестаешь отличать одно от другого. Все перестают.
Всего две недели назад у Хосе Огрызка был сынишка. Младенец тяжело заболел лихорадкой, и к нему позвали знахарку из местечка Порриньо. Она возложила на ребенка руки и принялась растирать его тельце, но маленький ангел умер той же ночью. Никогда не знаешь, где добро, а где зло, поэтому Хосе и уезжает, бросив голодную жену и пустое жилище. Теперь у нее ни сыночка, ни мужа. Хосе собирался работать на плантациях сахарного тростника, чтобы прокормить семью; ему не хотелось ехать в соседнюю Португалию, где тоже царит нищета. Но младенца уже нет в живых, и теперь Хосе надо бежать, как будто он спасается от чумы. Так и есть, Хосе Огрызок бежит от чумы. Вот почему он верит, что иногда добро – это зло, а зло – добро и что на самом деле разницы никогда не уразуметь. Все мы, люди, такие, а вот у животных подобного выбора вообще нет.
У Хосе Огрызка есть близнец – брат, неотличимый от него, но не пострадавший от нападения борова, потому что в тот момент мать держала второго сынишку на руках. Она успела лишь пнуть свинью в морду и позволила ей убежать с зажатым в зубах куском плоти другого ребенка. Когда пришло время забоя, мать промыла внутренности животного, все еще опасаясь наткнуться на эти кусочки, и даже не попробовала мясо, считая, что это все равно что съесть своего младенца. Матерям во всем мерещится отражение собственных детей, даже в потрохах мертвой свиньи. Хосе предпочел бы лишиться пальца, а не уха и части лица, ведь руки можно прятать в карманах, а лицо постоянно на виду. Ему приходилось ежедневно видеть брата с точно таким же, как у него, лицом, но без следов укусов, и беспрестанно вспоминать, что он мог бы и сам сейчас выглядеть так же. Хосе продолжал злиться на мать за то, что она не взяла его тогда на руки. А мать, словно силясь искупить свою вину, больше никогда не ела свинину. Воистину нам не дано знать, что такое добро.
ГДЕ ОНА, ЭТА КУБА? ДАЛЕКО. Далеко – это такое место где-то во внешнем мире. Живущие вдалеке пребывают за пределами Пиренейского полуострова, а в его границах – кастильцы и португальцы. Но те, кто вдали, обитают за морем, откуда по-прежнему мало кто возвращается. Там ничего такого нет, а есть только воображаемая линия невозврата. Это не значит, что вернуться невозможно; скорее, никто уже не может возвратиться прежним. Вот почему парни с нетерпением ждут отплытия: они хотят узнать, кем могут стать по другую сторону океана, и что неведомое поджидает их там, в другой части света.
Маменькамария знает, что не доживет до его возвращения, и даже взглянуть на Орестеса не может без слез. А его отец не хочет смотреть на нее, ведь он из тех мужчин, которые воспринимают слезы как упрек в свой адрес. Парню повезло, он сможет подзаработать. Я тоже отправился бы на сахарные плантации, будь у меня обе ноги, чтобы туда добраться, но я лишен такой возможности и останусь здесь, как гнилой пень. Отец сплевывает на землю в подтверждение своих слов и повторяет как молитву: Я гнилой пень, гнилой пень.
ПЕДРО И ПАЧИН прыгают через кустики, прячась за деревьями и следуя за парнями на отдалении. Орестес большую часть пути шагает молча. Руки Педро исцарапали ветки кустов, штанишки в колючках, но он ничего не замечает.
Как только стемнело, парни принялись устраиваться на ночлег на сеновале постоялого двора. Только тогда до Педро дошло, что он удалился очень далеко от дома и давно ничего не ел. В испуге он подумал, что отец изобьет его до смерти. А еще испугался, что Маменькамария сойдет с ума от рыданий по обоим сыновьям, как и по своей покойной матери, потеряв и уезжающего Орестеса, и внезапно исчезнувшего Педро. Маменькамария обычно плачет так, словно хочет благословить их всех своими слезами.
От страха, сдавившего грудь как свалившийся на нее камень, маленький Педро плачет, сидя на мокрой траве. Слезы текут у него от отчаяния: последовать за братом он не может и домой вернуться боязно. Пачин лижет ему лицо и уши. Мальчик, как послушный щенок, не противится.
СКОЛЬКО ВРЕМЕНИ требуется, чтобы добраться до Кубы? Не знаю, парень, но, должно быть, много, ведь придется плыть по морю. А вы видели когда-нибудь море? Конечно, в Виго, в Ла-Корунье, в Мухии…
А море очень широкое?
Видишь вон ту долину? Видишь марево над деревьями? А дальше за ним ничего не видно? Вот и море такое же. Кругом только оно, и больше ничего нет. Все время видишь только море.
Орестесу не совсем понятно такое объяснение, и он вместе с остальными слушает, раскрыв рот, пока представитель компании рассказывает, что такое море и что такое Ла-Корунья, и при этом отхаркивается между фразами. Мы пройдем через Сантьяго, там вы увидите самую большую ярмарку, туда приедут кастильцы со скотом и погонщики мулов. Они привезут все, что нужно, а обратно захватят письма в Мадрид.
А Мадрид очень далеко? Гораздо дальше, чем Куба, ведь до Мадрида кастильцам придется брести пешком со скоростью мула.
ЗЕМЛЯ НЕНАВИДИТ нас, Хосе, иначе она не пакостила бы нам так сильно. Земля прогнила от ливней, лихорадка отняла у нас сына, и теперь мне приходится в одиночку ухаживать за мертвой почвой, которая не способна уродить ни одной картофелины, чтобы я могла прокормиться. Хосе не отвечает, ибо женщинам ни в коем случае нельзя отвечать, когда они чего-то просят или плачут. Кáрмен пришла в себя. Завтра я встану с рассветом и приготовлю тебе яйца – должно быть, это последнее, что я сделаю для тебя. Хосе хранит молчание, поскольку бесполезно возражать женщинам, им все равно не понять, они же не мужчины. Довольно с них и того, что они должны рожать детей, которые в любой день могут умереть или будут сожраны свиньей. Хватит им и этого.
