Серия «Nova Fiction. Мистика и хорроры»

Иллюстрация на переплете Alternam

Иллюстрация на форзаце LindaN

© Бунтина Д., 2025

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2025

Апрель. 2003 год

– Басыгыз! Утырыгыз! Басыгыз! Утырыгыз![1] – Фәнисе Раисовна смотрела на учеников и повторяла два слова, как заведенный болванчик. Два слова, которые приводили в бешенство. Ведь все знали, что она не просто хочет синхронно поднять учеников из-за парт, а наслаждается своей гребаной властью.

Вика ненавидела эту мерзкую учительницу и втайне мечтала о том времени, когда сможет перевестись из этой школы для утырков, где зажимать малолеток и впечатывать их в стену считается истинным весельем, в лицей.

– Басыгыз! – с хрипотцой проревела Фәнисе Раисовна в последний раз и, словно испытав невероятное удовлетворение, мягко добавила: – Утырыгыз. Ну что, теперь успокоились и готовы к уроку?

Никто не проронил ни слова. Редисовна, как все ее называли, улыбаясь начала урок. Вика подумала, что в нацистской Германии она была бы точно оберштурмбаннфюрером Фәнисой Редисовной.

Дети открыли свои дәфтәрләр[2], но прежде Вика ручкой перечеркнула в знак протеста окончание «-ның» в своем имени на обложке. Раньше «Викиның» никогда не казалось оскорблением, даже больше: будучи русской, она любила татарский язык и говорила на нем с таким верным акцентом, что ее все ставили в пример. Но как только на службу – а ведь преподавание Редисовны можно было охарактеризовать именно как службу – зашла новая учительница старой формации, татарский стал для Вики насилием.

Она всегда находила, за что упрекнуть, одернуть. И Вика перестала любить әдәбият[3] и татар теле[4]. Пропускала уроки просто так, бегала по дворам и наворачивала круги у Орловки до боли в ногах.

Однажды Вика соврала, что у нее умерла бабушка, – ничего же, если дважды умрет та, которая была уже мертва до ее рождения? Смешно и грустно, конечно, особенно теперь, когда умерла единственная, любимая бабушка.

Записав число, Вика три раза провела волнистую линию под словом «дүшәмбе[5]». Фәнисе Раисовна стояла у доски и излучала такую радость, что на секунду Вика испугалась: что-то грядет.

У Редисовны всегда были похожие вещи: рубашка в цветочек, рубашка в полоску, рубашка в горошек. Юбки прямого кроя с разрезом от колена из плотной немнущейся ткани, которые на вид кололись как репей, телесные колготки отвратительного желто-кофейного оттенка, что делали ноги похожими на протухшие сосиски, и туфли лодочки-развалюшки для широкой стопы с пряжкой на боку.

Она взяла мелок и обвела сегодняшнюю дату в кружок.

– Что сегодня за день, дорогие ученики?

От слова «дорогие» всех тянуло блевать. Надежда в глазах Редисовны таяла по мере того, как лес рук не поднимался над головами учеников.

– Ну что же. – Она одернула розовый вязаный кардиган и поправила очки с тонкими золотыми дужками. – Сегодня у нас один из самых важных дней в году!

– День Куликовской битвы? – крикнул Коля с задней парты и прыснул от смеха, его сосед Насиф вжал голову в плечи, но тряску уже было не унять. Шутка зашла.

– Встать! – Красное лицо Редисовны не предвещало ничего хорошего.

Но, словно спасательный круг, Вика пробурчала верный ответ, стараясь выступить громоотводом для задницы безмозглого Коли Анисимова:

– День рождения Габдуллы Тукая.

– Садись, Анисимов, за поведение сегодня – неудовлетворительно, и дневник мне на стол!

Затем она обратилась к Вике, слегка склонив голову и вглядываясь в лицо поверх оправы очков. Как будто так ее слова имели бо`льшую силу:

– Верно, но в следующий раз, Вика, поднимай руку, если хочешь ответить.

Вика смотрела на уродливую парту, которую должны этим летом вновь покрасить в ядовито-зеленый или голубой цвет, но от наслоения краска треснет уже к сентябрю. Вот только Вики здесь к сентябрю не будет, впереди как маяк светит лицей. Шестой класс в этой дыре был для Вики последним. Она повернулась и посмотрела на Колю исподлобья, покрутив у виска пальцем.

– Мерси, – прошептал тот и шутовски снял невидимый цилиндр.

Коля всегда нравился Вике, хоть и связался с немытыми панками, что постоянно скандировали: «Панки – хой, а рэп – параша!» Но все же Коля был умным и хорошо рисовал. А по ИЗО Вике была нужна пятерка в итоговой четверти, поэтому она его и выручила от публичного унижения, минут на тридцать. Ведь именно столько, по расчетам, он сможет продержаться до очередной дебильной шутки.

– Сегодня родился Габдулла Тукай. – Монотонная речь Редисовны и убаюкивающие звуки птиц из окна клонили в сон.

Вика почти отключилась, когда сзади ее по-товарищески больно ткнули ручкой. Редисовна начала рассказ о самой известной сказке писателя.

– Вы же все помните «Шурале»?

– Да, – хором отозвалась добрая половина класса.

Эту сказку в Татарстане не знал разве что ленивый.

– А кто помнит ее дословно и может нам рассказать? – Широкая улыбка озарила лицо Редисовны.

Вика подняла голову и хотела сказать, что они молитву «Отче наш» не знают, хоть и русская группа, а она ждет, чтобы ей продекламировали «Шурале».

– Коля, может быть, ты теперь нам пошутишь? Ведь эта сказка очень смешная. – Редисовна для устрашения взяла в руки журнал с плотными желтыми листами, словно со времен Великой Отечественной. Хорошо хоть не цвета родной челнинской туалетной бумаги, подумала Вика и едва сдержалась, чтобы не рассмеяться вслух.

– Ну, Шурале – это чувак, который в лесу заманивает людей и щекочет их до смерти. В сказке там мужик один обманул Шурале, и тот застрял в дереве, – отвечал Коля серьезно, поглядывая на свой дневник, покоившийся на столе у Редисовны.

Все знали, что дома у Коли будут проблемы. Кто-то сказал, что Колю бьют за плохие оценки, но это были слухи, хотя пару раз Вика видела, что он приходил в школу прихрамывая.

– Не совсем так, но хорошо, садись, Коля. Ведь можешь же, когда захочешь.

Коля сел, и Вика услышала, как он сзади наклонился к Насифу и прошептал:

– О да, тебя, мумия, я никогда не захочу. – Шутка про секс с Редисовной была в топе на переменах.

– Сейчас мы почитаем эту сказку по три предложения каждый и переведем неизвестные слова, а потом обсудим мораль.

Читали долго, до тех пор, пока все слова не прозвучали должным образом без намека на русский акцент. А когда Маша на первой парте третьего ряда прочитала конец: «Мне Былтыр пальцы прищемил…» – Редисовна уже вовсю смеялась, и ее щеки подпрыгивали и складывались глубокими морщинами. А затем, словно в нелепом фильме, она пальцем вытерла навернувшуюся слезу.

– Былтыр, понимаете? – повторила она, смакуя это слово. – Это переводится как «прошлый год».

– А-а-а-а, – наигранно среагировал Коля.

– Так и в чем мораль, м? – спросила Редисовна.

– В том, что надо обманывать, чтобы спастись от Шурале, – крикнула Катя с последней парты.