— Бедняга Чезаре был очень толстый. Слишком много ел. Вот и Альберто столько же ест, чего доброго, станет таким же толстым, как бедняга Чезаре!
— Тогда все ели очень много. Так было принято. А бабушка Дольчетта бог мой, сколько же она съедала!
— А вот моя бедная мама ела как птичка. Худенькая такая была. Моя бедная мама в молодости была очень хороша. Такая точеная головка. Все говорили, что у нее просто точеная головка. Она тоже давала обеды на пятьдесят-шестьдесят персон. И горячее мороженое, и холодное! Да, в наше время в еде знали толк!
— Моя двоюродная сестра Регина всегда блистала на этих обедах. Она ведь очень была красива, Регина!
— Да нет, Беппино, — возражала мать, — ты ошибаешься, просто она всегда была очень размалевана!
— Много ты понимаешь! Она была красавица! Она мне очень нравилась! И бедняге Чезаре тоже. Вот только в молодости она была несколько легкомысленна. Даже слишком, пожалуй! Моя бедная мама тоже всегда говорила, что Регина была очень легкомысленна.
— На обеды к твоей матери иногда приглашали и моего дядю Полоумного, — говорила мать.
— Да, иногда. Но не часто. Полоумный немного зазнавался, считал, что все они буржуи и реакционеры. Да, он немного зазнавался, твой дядя.
— Он был такой милый! — говорила мать. — Полоумный был очень мил, а как остроумен! Точь-в-точь как Сильвио! Сильвио в него пошел!
— «Многоуважаемый синьор Липман», — вспоминала мать, — ты помнишь, как он это произносил? А еще он всегда говорил: «Блаженны сироты!» Он считал, что люди сходят с ума по вине своих родителей, от неправильного воспитания. «Блаженны сироты!» — так он говорил. Он предвидел психоанализ, когда его еще не изобрели!
— «Многоуважаемый синьор Липман», как сейчас его слышу, — говорила мать.
— У моей бедной мамы была карета, — вспоминал отец. — Каждый день она выезжала на прогулку в карете.
— Она сажала с собой в карету Джино и Марио, — подхватывала мать. — А их сразу начинало тошнить, потому что они не выносили запаха кожи, они пачкали ей всю карету, как же она сердилась!
— Бедная моя мама, — говорил отец. — Как она переживала, когда пришлось расстаться с каретой!
— Бедняжка! — вздыхал он. — Когда я вернулся со Шпицбергена, после того, как залез в череп киту, чтобы найти там спинномозговые сплетения, я привез с собой целый рюкзак одежды, выпачканной в китовой крови, а ей так противно было до нее дотрагиваться. Я отнес одежду на чердак, потому что воняло от нее страшно!
— Так я и не нашел спинномозговые сплетения, — говорил отец. — Моя бедная мама переживала: «Только зазря хорошую одежду испортил!»
— Может, ты плохо искал, Беппино? — предполагала мать. — Может, надо было поискать получше?
— Много ты понимаешь! Курица! Думаешь, это так просто? Тебе бы только обвинить меня!
— Когда я была в пансионе, мы тоже проходили китов. Нам очень хорошо преподавали естествознание, я эти уроки очень любила. Правда, в пансионе слишком уж часто нас водили в церковь. И каждый раз надо было исповедоваться. Мы даже иногда и не знали, в чем признаваться, и говорили: «Я украла снег!»
— «Я украла снег!» Ах, как хорошо было в пансионе! Как весело!
— По воскресеньям, — говорила она, — я ходила в гости к Барбизону. Сестер Барбизона прозвали Блаженными, уж очень большие были ханжи. Настоящее имя Барбизона было Перего. Друзья сочинили про него такой стишок:
Ну право, нет приятней ничего.
Чем видеть дом и погреб Перего.
Опять этот Барбизон! — сердился отец. — Да сколько можно повторять одно и то же!
