Путь был свободен.

– Ну, чего встали? Пошли, – бросил Соловей, уже заглядывая в чернильную темноту подвала.

Но Садко даже не шелохнулся. Он застыл у входа, глядя в чёрный провал, и его лицо в неровном свете далёкого пожара стало белым, как бумага. Его била мелкая дрожь, будто от сильного озноба.

– Я… я не могу, – прошептал он так тихо, что я едва расслышала.

Иван резко обернулся. Его густые брови сошлись на переносице, образуя суровую складку.

– Это ещё что значит «не могу»? Ты же нас привёл.

– Не могу, – повторил Садко, отступая на шаг назад. Он обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь. – Вы не слышите… а я слышу. Оно там. Совсем близко. Дыхание Молчуна. Оно тянется оттуда, из-под земли, как могильный холод.

Он посмотрел на меня умоляющим взглядом.

– Я боюсь. Мне так страшно, что дышать нечем. Если я сделаю ещё хоть шаг, оно снова меня схватит. Я опять стану его куклой и безвольной шарманкой. Я лучше умру здесь и сейчас, чем ещё раз это переживу. Простите меня.

В тишине его слова прозвучали оглушительно. Я видела, как скривился от досады Соловей, как нахмурился Дмитрий, просчитывая что-то в уме. Один лишь Фёдор смотрел на гусляра без всякого осуждения, с тяжёлым, мрачным пониманием в глазах.

«Трус! – тут же вынес свой приговор Шишок. – Я так и знал! Болтун несчастный! Как языком молоть, так он герой, а как в тёмную дыру лезть, так сразу в кусты! А ещё говорил, что вину искупить хочет!»

Но я не злилась. Я видела перед собой не предателя, а человека, который один раз уже заглянул в такую пропасть, что чуть не лишился души. И сейчас он нашёл в себе мужество не прыгать туда снова по своей воле.

– Но я не собираюсь отсиживаться, – вдруг неожиданно твёрдо произнёс Садко. Он выпрямился, и дрожь почти унялась. В его глазах вместо страха появилась упрямая решимость, та самая, что я видела у него на площади, когда он смотрел на свои разбитые гусли. – Я не воин. И меч не моё оружие. Моё оружие – музыка.

Он повернулся ко всем нам, и в его голосе больше не было ни дрожи, ни вины. Садко взял себя в руки, поборов последние остатки страха.

– Вы спуститесь туда, в темноту, чтобы ударить в самое сердце этой заразы. А я останусь здесь. Я пойду по деревням и городам. И я буду играть. Но не ту музыку, что высасывает из людей жизнь. Я буду играть песни, от которых хочется жить, смеяться, плакать и драться за свою землю. Пусть это будет всего лишь один инструмент против его мёртвой тишины. Но она зазвучит. Я заставлю их вспомнить, что они живые, а не куклы. Это будет мой бой. И я его не проиграю.

Он поклонился нам. Просто, без пафоса. А потом развернулся и, не оглядываясь, быстро зашагал прочь, растворившись в тенях ближайшего переулка.

«Хм-м-м… – задумчиво протянул Шишок после долгой паузы. – А ведь он не так уж и глуп! Это же гениальный план! Зачем лезть в сырую, вонючую нору, где нет ни орехов, ни пирожков, когда можно ходить по деревням, бренчать на скрипке и получать за это и орехи, и пирожки, и вообще всё, что душа пожелает? И аплодисменты, опять же… Уважение… Пожалуй, я одобряю. Очень дальновидный молодой человек!»

Дмитрий, который до этого стоял с мрачным лицом, вдруг тихо хмыкнул.

– А парень-то с головой, – сказал он с ноткой невольного восхищения. – Это же гениально. Пока мы будем вырезать эту заразу здесь, в столице, он начнёт лечить всехс другого конца. Отличный второй фронт.

Я смотрела вслед Садко, и на душе было странно. Немного грустно, но в то же время светло и тепло.